Вечером Аня и Александр рассказывали Николаю и Матвею, как прошла беседа. Рассказ этот, правда, скорее напоминал отчет; их несколько раз останавливали и задавали уточняющие вопросы, велели начать снова. Матвей сделал несколько замечаний в местах, где, как ему показалось, разговор был проведен неправильно и мог вызвать настороженность Василия Степановича. Восхищения или одобрения Матвей и Николай не выразили. Однако, получив в конечном итоге удовлетворительный результат, Николай сказал: “Ну что же, готовимся к поездке”. А Матвей забрал у Ани Евангелие, подаренное Ксенией Сергеевной, сказав, что этот подарок не имеет лично к Ане никакого отношения, а принадлежит всем. И повторил: надо готовиться к поездке.

О том, что эта поездка состоялась, Александр узнал позже, когда Матвей и Николай, уехавшие на несколько дней, вернулись с иконами и книгами, святынями, фотографиями и воспоминаниями, написанными кем-то из членов тайной общины, так и не признавших советскую власть.

Однако как им удалось убедить верующих отдать то, что они хранили много лет после разрушения местной церкви, Матвей не рассказал. На вопрос Александра, зачем понадобилось забирать все это, Матвей ответил: “Видишь ли, там остались одни старики, вернее, старушки. У них нет перспективы. У них нет руководителя. Им одиноко. И вообще скоро они все перемрут”. А Николай объяснил кратко: “Это все должно быть у нас”. “Это все должно быть у нас”, — повторил он строго, увидев, очевидно, какое-то сомнение в глазах Александра.

Александр больше не видал Василия Степановича. И только спустя несколько лет, на Ярославском вокзале, у книжного лотка его окликнул какой-то человек. Незнакомый человек, очевидно, ошибся, решил сначала Александр, но потому узнал в старичке Василия Степановича. Александр недоумевал — радоваться или нет, но Василий Степанович заговорил первый. Однако это было потом, спустя несколько лет, а в тот год Александр продолжил работу, к которой, как он считал, был призван.

Но если у тебя все сложилось, у тебя были интересные дела, зачем ты решил приехать ко мне с тем странным разговором тогда, зимой? В тот вечер я не ожидала увидеть тебя, я не думала, что ты появишься снова… — Вообще-то я не собирался больше встречаться с тобой, я решил выкинуть из головы всякую память о тебе, как будто тебя никогда не было в моей жизни… И я не сразу решился… Наступила зима, и однажды я собрался с духом и решил еще раз поговорить с тобой…

Наступила зима, когда Александр наконец-то собрался с духом и решил еще раз поговорить с ней. Он приехал к ней, чтобы разрешить все, наконец-то сказать все прямо и получить ответ, готова ли она идти за ним. После нескольких месяцев общения с Матвеем и Николаем Александр уже примерно представлял, как должны строиться отношения между мужчиной и женщиной. Ведь могло что-то перемениться и в ее взглядах, подумал он.

Он пришел к ней с твердым намерением выяснить, с кем же она: с Богом или с князем мира сего. Он должен был решить это и для нее, и для себя, потому что дурные сообщества развращают добрые нравы, потому что “блажен муж иже не иде на совет нечестивых”, и он на этот совет идти не собирался.

На самом деле — но тогда Александр не хотел себе признаться — в прежние времена он бы просто сказал, что ему без нее плохо, что он соскучился за это время и еще что-нибудь по вдохновению, но сейчас он знал, что не имеет права говорить это, потому что с женщиной надо обращаться строго, держать в повиновении, как учил Матвей.

Она вернулась тогда со встречи со своими однокурсниками. Она пришла, Александр ждал, сидя на кухне, но не стал заниматься ужином, как это бывало раньше, потому что не мужское это дело. Она удивилась, увидев его, но не подала виду. И она сказала тогда: “Надо предупреждать. Звонить хотя бы”. “Поехали к батюшке, — с ходу сказал Александр, — тебе надо покаяться. Тебе надо исповедоваться и причаститься. Иначе мы не сможем больше видеться”.

В квартире было холодно. Она спросила, будет ли он есть, и Александр сказал, что будет, если найдется что-нибудь без мяса. Она с удивлением заметила, что мясо сейчас вообще-то редкость, но суп из каких-то консервов, похожих на мясные, например, есть. Александр сказал, что не будет, потому что от мяса происходят страсти. “Ну, это для монахов, — заметила она с усмешкой, — ты что, уже в монахи записался? Тогда зачем пришел?”

Да, именно так я спросила, подтвердит она, потому что к тому времени ты для меня стал уходить в прошлое. Впрочем, мне казалось, что, может быть, что-то изменится в твоем отношении ко мне. Твое отношение ко мне из привычного живого стало каким-то формальным, словно ты общался со мной в соответствии с инструкцией, предписанной тебе твоим новым начальством. И это было дико для меня. Я не думала, что религия может превратить человека в деспота, я не привыкла видеть тебя таким…

Потом, словно стараясь смягчить напряженность, она спросила, чем он сейчас занимается. Александр ответил, что занимается всякими практическими делами: раньше ремонтировал квартиру и забор, сейчас помогает своему духовному наставнику в других делах…

Она заварила чай, продолжая расспрашивать.

— Значит, ты послушник? Твое послушание полное и беспрекословное? Надеюсь, деньги тебе платят за работу? Там понимают твой интерес к античному искусству?

— Послушание есть у каждого человека, — спокойно сказал он. — Послушание Бог дает.

— А ты не спутаешь послушание от Бога с произволом от человека?..

— Как ты можешь так говорить? Послушание открывает Бог через людей, через наставников. Мне поручил Матвей, а ему отец Афанасий, а тому открыл Бог.