— И ты за время всего этого разговора ни разу не имел никакой своей мысли, тебе нечего было сказать от себя, возразить? У тебя совсем не было своего мнения?..

— Сказать? Мнение? Нет, я должен был наблюдать и делать для себя выводы… Ведь для этого меня и позвали…

На следующий день Александр повез на пыльном жигуленке Аню к Ксении Сергеевне в Новые Черемушки, и тогда ему довелось узнать чуть больше о том загадочном деле, которое нужно было делать любой ценой.

Есть общины, рассказывала ему по дороге Аня, настроение которой сегодня было получше, чем вчера, тайные общины, которые сохранили много церковных ценностей — иконы, книги, разную церковную утварь… “И вы что же, это все собираете?” — спросил Александр. “По возможности мы пытаемся узнать о них все что можно… Николай хочет изучить их, и мы все должны помогать ему”, — кратко сообщила она. Очевидно, ей тоже были даны указания не откровенничать даже с Александром. “Кто это “мы”? — попытался все-таки выяснить Александр. — Меня никто не спрашивал, мне не говорили об этом. А ты? Ты зачем это делаешь?” “Меня благословил батюшка”, — снова кратко ответила она.

Ах, вот оно что. Тогда понятно. Этот ответ для Александра был исчерпывающим, как виза в паспорте. “Батюшка благословил” — это как волшебное слово, как “сим-сим, откройся”, это тайное невидимое решение о судьбе человека, который сам о своей судьбе ничего не знает и даже думать не смеет. “Батюшка благословил” — это невидимый указ в пока что еще видимом мире, это все равно что тайное посвящение, поручение на некой мистической службе, смысл которой мало кому из окружающих понятен.

Ксения Сергеевна была худенькой, маленькой пожилой женщиной, почти прозрачной. Она была настолько доброжелательной и открытой, что Александр даже испугался: как можно было прожить жизнь с такой душевной простотой? “Здравствуйте, Ксения Сергеевна, — говорит Аня. — Это Александр, познакомьтесь, мы привезли вам продукты. Как себя чувствуете?..” “Ну что вы, спасибо, намного лучше, чем три дня назад. Да вы садитесь. Сейчас я заварю чай”. “Да вы не волнуйтесь, мы сами все сделаем. Кстати, мы вот и чай привезли, и сахар. А это вот еще крупа гречневая, не продел, и рис хороший. Это масло подсолнечное, рафинированное”. “Вот это да, — отвечает Ксения Сергеевна, — совсем прозрачное подсолнечное масло, я никогда не видела такого. Мне рассказывали, что старые люди умирают прямо в очередях, но я ведь сейчас ну разве что до угла дойду, а как дальше — не знаю. Но вот ко мне в гости Василий Степанович приехал из-под Ярославля, привез огурцы маринованные, молоко домашнее. И как только он все это довез?.. Да, сколько я вам должна за это?”

“Ну что вы, ничего, это все просто так, — возражает Аня. — Давайте просто посидим”.

Вот и он, тот самый Василий Степанович, подумал Александр, адрес которого Аня должна была узнать каким угодно способом. Он сам приехал.

Они пили чай с вареньем, и Василий Степанович, седой, спокойный, одетый немного по-домашнему — в поношенные брюки и выцветшую клетчатую рубашку, постепенно становился разговорчивее и веселее.

“Мы всегда живем с запасом, — улыбался он. — Отец учил: соль, спички, немного крупы всегда должно быть впрок. Ни на что нельзя надеяться”.

Александр осторожно зачерпывал чайной ложкой с края вазочки желтовато-прозрачный яблочный сироп.

“И все равно, — продолжал Василий Степанович после того, как уже было выпито по чашке чая, — все равно не верю я, что советская власть закончилась. Это какой-то новый трюк КГБ. Мы вот выйдем из наших убежищ, обозначимся, и тут-то нас всех и арестуют. Если та власть была от дьявола, то куда же она делась?.. Зло не может уйти просто так, если нет покаяния. Значит, оно войдет в новую власть. А ведь покаяния-то и нету!..”

Александр рассказывал про перестройку, про митинги и дебаты, про последние публикации в “Огоньке”, говорил о переменах, которые неизбежно наступят и, возможно, приведут Россию к свободе.

“А я вот не верю, не верю, — продолжал Василий Степанович. — Это все сверху. А если сверху — то как они решили дать свободу, так потом и отнимут”.

Почему-то вдруг он сам начал рассказывать про общину тайных верующих, которые там, где-то под Ярославлем, живут, не веря ни в какую перестройку. “Огонёк” они тоже не читают, так это потому, что вообще не привыкли читать советские газеты и журналы, в которых правду никогда не писали. В этот момент Александр и Аня, как их научили Матвей и Николай, выразили искренний интерес, и Аня спросила, можно ли как-нибудь приехать в их поселок.

“Что же, приезжайте, — сказал он после некоторого размышления. — И ты, Саша, приезжай”, — добавил он, персонально обращаясь к Александру, словно чувствуя, что он здесь человек еще неопытный, играющий какую-то вспомогательную роль.

Аня спросила осторожно, можно ли приехать еще с одним знакомым — очень хорошим верующим человеком, которому это тоже будет интересно, который никогда не приветствовал советскую власть, который много молится дома. Эти слова, догадался Александр, Аня должна была произнести во что бы то ни стало.

“А он надежный человек?” — настороженно спросил Василий Степанович. “Да, конечно”, — подтвердила она. “Саша, он надежный человек?” — почему-то на всякий случай Василий Степанович осведомился у Александра. “Да, конечно, я ручаюсь”, — быстро откликнулся Александр.

Ксения Сергеевна, увидев такое единодушие, тоже подтвердила, хотя, очевидно, не поняла на тот момент, о ком именно идет речь — Матвее или Николае. С ними обоими, как догадался Александр, она едва успела познакомиться.

И для Александра так и осталось загадкой, почему Василий Степанович, осторожный и внимательный, умудренный трагическим опытом человек, сын расстрелянного священника, так доверчиво разговорился именно с ним, ничем, в сущности, не доказавшим свою благонадежность в этой полной ловушек и предательств сфере человеческих взаимоотношений. А Ксения Сергеевна даже подарила Ане маленькое дореволюционное Евангелие, с золоченым обрезом, в твердом, немного потрепанном переплете.