На следующий день с утра он отправился к дяде Володе, намеренно не позвонив ему заранее: не хотел, чтобы за это время о его визите стало известно матери.

— Что случилось? — спросил немного обескураженный родственник, когда возбужденный Александр появился на пороге квартиры. — Как долго тебя не было. Я думал, ты участвуешь в каких-нибудь перестроечных акциях. Смотри, что творится. Свобода. Гласность. Такого и представить было нельзя. Вот это да! Я с самого начала уважал Горбача. Видел, как Берлинскую стену на хрен ломают? Ах, да, ты же телевизор не смотришь. Как я за них рад! А сколько свободы! Что они с ней будут делать? А в республиках что творится! Мне кажется, русским надо бежать оттуда. Но только куда, кому они сейчас нужны?..

Александр сказал, что у него мало времени. Дядя любил поговорить о политике.

— Куда-то торопишься? Да, я знаю, у тебя дела какие-то религиозные… Что ж, я за церковь тоже рад, у вас патриарха нового избрали, но ты бы не забывал мать, а?

Александр сказал, что хотел бы забрать книги.

— А, ну да, конечно.

И вдруг настороженно осведомился, почему так неожиданно и почему именно сейчас. Бесстрашно глядя ему в глаза, Александр сказал, что так уж получилось, ведь давно собирался.

— Ну что ж, это твоя библиотека, забирай, — сказал дядя грустно. — Только хочу тебя предостеречь: береги ее и не торопись с ней расставаться. Это ценная вещь. Надеюсь, ты правильно ими распорядишься?

Александр заверил его, что знает, что делает. Уже через полтора часа он упаковал и погрузил книги на заднее сиденье машины и в багажник. Прижизненное издание Толстого. Пушкин. Брокгауз и Эфрон. Шекспир девятнадцатого века. Он укладывал их спокойно, прикасаясь к старинным изданиям аккуратно, но без трепета и замирания сердца, припомнив себе на всякий случай, как Николай когда-то просто вынес на помойку энное количество художественной литературы. Попрощавшись с дядей Володей, Александр отправился по антикварным и букинистическим магазинам.

Матвей, узнав, откуда у Александра появились деньги, удовлетворенно покачал головой: “Что ж, это правильный поступок, в конце концов ты строишь этот дом и для себя тоже”. Впрочем, никакого особого восторга по этому поводу он не выразил, — ведь это так естественно — внести лепту в общую жизнь, пожертвовав некими ценными вещами, которые тебе самом уже не нужны. В Евангелии написано про жизнь первых христианских общин: все у них было общее.

Иногда Александр с Аней ездили к Ксении Сергеевне, привозили ей продукты и лекарства, но эти визиты все чаще контролировали Матвей и Николай, объясняя, что здоровье ее слабеет и не нужно ее переутомлять. А про Александра Матвей однажды сказал: “Ты слишком интеллигентен, и это надо исправлять. Ведь мы здесь для того, чтобы заниматься духовным ростом под моим руководством. Надо расти, расти, а для этого надо слушать меня, потому что я вижу и знаю, что надо исправить в человеке. Я могу исправить ваши пороки. И если поступаю жестко, так это для вашего же блага”. Но это все будет, прибавил он, когда построим дом, начнем размеренную духовную жизнь, распределим обязанности, укрепим контроль, усилим внутреннюю работу…

И что же, это было тебе интересно? — спрашивает она. — Тебе это понравилось?.. — Интересно? — хмурится Александр. — К тому времени для меня уже не существовало слово “интересно”, был долг, была обязанность, было это послушание… Да и что значит “интересно”? Это было слово из другого мира, из мирской жизни, в которой ценятся все эти интересы и увлечения… У нас все было совсем другое.

Впрочем, может быть, и было интересно. Когда поднимались стены из бруса, который помощники Александра норовили уложить криво, Александр представлял, что сейчас здесь будет построен совсем другой дом, — с арочным входом, с выложенным мозаикой полом, атриумом, из которого можно пройти в вестибюль, а оттуда в перистиль — внутренний прямоугольный дворик, обрамленный колоннадой. Он еще не забыл, как это выглядело на иллюстрациях оставленных дома книг. И неожиданно его охватывала тоска, и ему начинало казаться, что тут что-то не так, вышла какая-то путаница, он попал не туда, он не мог так просто оставить свои занятия, ведь раньше ему бы в голову не пришло бросить все это. Он никогда не думал, что этот его внутренний мир, наполненный собственными открытиями, будет так легко отвергнут здесь как что-то совсем ненужное. “Ты что-то размечтался, — прерывал его в этот момент Матвей, — ты о чем думаешь?..”

Александр рассказывал ему, о чем думал в тот момент, и работа на какое-то время останавливалась.

— Я объясню тебе, — спокойно говорил Матвей, — что это такое. Это грех, который не дает тебе покоя и терзает тебя. Ну, ты посмотри, что из себя представляют люди искусства? Это ничтожества по большей части. Зачем тебе это нужно?..

Александр возвращался к работе, давал помощникам указания, а через некоторое время перед глазами снова выплывал образ уже другого римского дома. Потом неожиданно вспоминалась какая-либо страница незавершенной кандидатской, и он мысленно начинал дописывать, решительно продолжая прерванную когда-то мысль, следуя ее увлекательному скольжению в глубине сознания, прислушиваясь к нюансам ее поворотов и осторожно выбирая самый верный, замечая ее неожиданные ответвления, тотчас облекающиеся в словесную форму и вызывающие замирание сердца. Он гнал от себя ее, эту мысль, безжалостно захлопывая там же, в глубине, оставляя ее в унылой пустоте невостребованности и стараясь стереть из памяти последние ее начертания, чтобы вернуться к ожидавшей реальности на знакомой стройплощадке.

Нет, он не расскажет ей этого, ни за что, он об этом умолчит, как умолчит и о том, как иногда начинал слышать ее голос, ее привычные слова: “Саш, ты не забыл, что сегодня мы едем на дачу к Летовым?..” “Нет, не забыл, но давай поедем завтра с утра, а сегодня я должен заехать к Косте и отдать книги… Я обещал”. “Хорошо, давай поедем завтра”. Но он так и не смог вспомнить, поехали они тогда на дачу к Алику и Маше Летовым, с Рижского вокзала куда-то за Новый Иерусалим. Как странно, что он так хорошо помнит момент их разговора об этой поездке, а вот саму поездку забыл напрочь, как будто ее и не было вовсе, а ведь это должно было быть интересно. А может быть, ее так и не было? Иначе почему у него такое чувство, что надо туда съездить? А может быть, и книги Косте он не отдал? Отдал или нет, как это теперь узнать?..

Строительство дома подошло к концу только следующим летом. Александру выделили комнатку на втором этаже, внизу располагалась семья Матвея. Аня пока не имела своего места: то ей предлагали переночевать наверху, в незавершенном складском помещении, то внизу, на просторной кухне. Пристройка с еще двумя комнатами пока не была закончена, — там только собирались красить стены и потолок.

Как-то появились две девушки и молодой человек, с ними Матвей вел долгий разговор, сидя на скамейке во дворе. Содержание разговора осталось тайной, как и многих других бесед с появлявшимися здесь иногда незнакомыми молодыми людьми, но результат был непреложен: уже на следующий день одна из девушек, заправив волосы под косынку и одевшись в рабочую одежду, копала огород.