Надо же, и у стигийцев детство бывает. А как вообще становятся псами? Кирка-Цирцея, служившая Гекате, обращала попавших на остров мужчин в животных, но хитромудрый Одиссей сумел противостоять чарам. А у Вецкого не получилось, Вецкий и знать не знает, что зачарован, более того, не мифология забытого народа нынче его волнует, а собственное недалекое прошлое.

– Я хотел узнать, почему человек умирает. Живет-живет, а потом раз и нету… – Он покусывал губы, отчего те налились кровью, раскраснелись, припухли. – Бабка моя умерла, и матушка, и брат… а я понять хотел. И теперь хочу. Сердце работает, легкие работают, многое работает, но вот как? Как?!

Кричит. И за стеной раздается протяжный скрип, свидетельствующий, что Тонечка забеспокоилась, встала с кровати и сейчас объявится, проверит, с чего это гость расшумелся.

– Одному господу известно, – пытаюсь успокоить Вецкого, но тот успокаивается сам, машет рукой, обессиленно, словно отчаявшись донести до меня мысль, и чай выпивает, залпом, кривится, облизывает неестественно красные губы и тихо говорит:

– Бросьте, Егор Ильич, уж вы-то в бога не верите. Тут мы с вами похожи… да, похожи. Но я не о том хотел, вот, верите, сам не пойму, с чего это меня на откровенья потянуло? Видно, устал, все мы устали… Егор Ильич, я имел предложить идейку, какая, имею надежду, вам приглянется больше, чем прежняя. Я желаю открыть больницу, с вашим именем и моими связями сие вполне возможно.

– Я уже говорил, что…

Вскинул руки, обрывая возражения:

– Дослушайте. Я не требую отказаться от вашей миссии милосердия, я предлагаю перевести его на иной уровень, сделать более… всеобъемлющим, что ли? – кажется, он сам удивлен этим словам. – Смотрите, больницу при монастыре в скором времени прикроют, ибо сестрам не на что ее содержать, но вот если иметь коммерческое заведение, то часть доходов можно было бы пустить на благотворительность.

Больницу закроют? Матушка Серафима о таком не упоминала.

– Бесплатное отделение. Много больше того, которое здесь. С палатами, а не кельями. Куда лучше обеспеченное и оборудованием, и лекарствами. Полностью укомплектованное персоналом. Более того, это отделение видится мне великолепной возможностью практики для студентов-медиков или даже молодых врачей, кои захотят перенять ваш опыт…

– Экспериментальный материал?

– А пусть и так! Им все равно, кто вскрывает гнойники, профессор или студент. Им плевать, кто принимает роды – мировая знаменитость или полуграмотная монашка! Эти люди получат надлежащий уход, и вы будете лично следить за этим, коли так хочется.

– Но?

– Сомнения? Что ж, я понимаю вас, Егор Ильич, мир корыстен, и я не исключение. Я хочу, чтобы вы работали с иными пациентами. Бедные и убогие – по вашему желанию, но в первую очередь те, за счет кого будет процветать наша с вами клиника. Я хочу, чтобы вы учили. Меня, Софью… иных. И не только тому, как спасать чужие жизни. Егор Ильич, мы с вами нужны друг другу, жизненно необходимы просто! Вы станете моим знаменем, моим символом. Я – гарантом вашего милосердия.

– Уходите.

Вецкий вскочил, поднял сжавшиеся кулаки, словно угрожая, но не ударил, отступил, трусливо отвел взгляд и пробормотал:

– Извините.

Эта его внезапная покорность, пожалуй, была еще более удивительна, чем прежний поток откровения.

Стигийские псы меня не тронут? Или все же я слишком заигрался с фантазиями, ежели в обыкновенном человеке ищу печать мистицизма?

В тот вечер я не думал над предложеньем Вецкого – упал в кровать, не раздеваясь, и провалился в черный, бездвижный сон, из которого вынырнул еще более утомленным, чем прежде.

А спустя неделю матушка Серафима объявила о закрытии больницы. Делать стало нечего.

– Интересно, очень интересно… – Эльдар Викентьевич снял очки и сунул их в нагрудный карман. – Значит, собачья шкура… значит, кто-то желает разбудить ее…

Лицо его вытянулось, черты поплыли, словно растворяясь в резком электрическом свете, на миг даже почудилось, что и не человек это вовсе.

Илья потер глаза, мотнул головой, пытаясь выбраться из сонливого состояния, и, кажется, получилось. Во всяком случае физия адвоката теперь была вполне человеческой, мерзкой, конечно, вызывающей отвращение на каком-то подсознательном уровне, но тем не менее.

– Тем не менее я попробую. Ради Стефочки попробую… вы только скажите, где она?

– Бабушка? – Юленька пожала плечами. – На кладбище. Она умерла.

– Да, да, я в курсе, что Стефочка отошла в мир иной, и весьма, да, да, весьма опечален, ибо она была великолепной женщиной. Магнифик! Но я о Плети спрашиваю. Где Плеть? Я должен, я обязан убедиться, что она существует, что…