– Ну вставай же! Нет, ну Юль, ну ты посмотри на него! Ты распинаешься, а он – дрыхнет! Ильюха, вставай!

Встал, послушно, еще не очень соображая, зачем его поднимают, просто преодолевая сонную слабость тела, покачнулся, ухватился рукой за узкое Дашкино плечо и только тогда открыл глаза. И тут же закрыл, спасаясь от света.

– Наверное, нам всем следует отдохнуть, – мягко произнесла хозяйка чужого дома. – Ночь выдалась… напряженной.

Запнулась и, наверное, покраснела. Такие, как она, краснеют по любому поводу. Такие, как она, не внушают страх прожженным типам вроде того адвоката. А он явно испугался.

– Вам лучше будет остаться здесь, – снова тон, не терпящий возражений, да и как возражать, когда, несмотря на все Дашкины усилия, тянет в сон. – Идем, Даша, я покажу комнаты.

Надо же, комнаты… гостевые… а у них с Дашкой одна на двоих была, и то роскошь. Трехкомнатная квартира от отцовского завода… Нашел о чем вспоминать, в квартире теперь Дашка обитает с сыном, его, Ильюхиным, племянником, и родителями, которые, правда, большую часть времени проводят на даче, но все равно как-то уж он привык думать о квартире как о родительской.

На кровать Илья рухнул, не раздеваясь, уговаривая себя, что лишь немного вздремнет, а потом… о том, что будет потом, он снова не успел додумать – заснул. И снова, как прошлый раз, разбудила его Дашка.

– Вставай же! – она забралась на кровать и теперь норовила занять место – у стены. – Просыпайся!

– Я проснулся и сейчас свалюсь.

– Не свалишься, – Дашка выплюнула рыжую прядку, забравшуюся в рот. – Ты ловкий. И толстый. Подвинься.

Илья подвинулся, а заодно и огляделся, сколь это было возможно, не вставая. Впрочем, гостевая комната была невелика, одну стену ее почти полностью занимал массивный шкаф, вторую – книжные полки и кровать. В углу виднелся стол, прикрытый белой скатертью, на нем – массивная лампа, точно такая, как у родителей, только тканевой абажур не красный, а синий. На полу растянулся полосатый палас.

– Илья, ты же не убивал? – Дашка легла на бок и подперла щеку ладонью, длинные ярко-алые когти ее выделялись на белой коже. – Скажи, что не убивал!

– Не убивал.

– Нет, ты не так скажи, ты… скажи, чтобы я поверила!

– А ты не веришь?

Факт не разозлил и не обидел, скорее удивил, но и удивление исчезло, стоило вспомнить о событиях прошлой ночи. В конце концов, он и сам сомневаться начал.

– Верю, конечно, – фыркнула Дашка. – Как я тебе не поверю, если ты – брат?

Действительно, веская причина.

– Я же точно знаю, когда ты врешь, – завершила она и, коснувшись лба, добавила: – У тебя морщина вот тут появляется. А еще левый глаз косить начинает!

– Неправда!

– Правда, я лучше знаю… Илья, ты ведь не собираешься и дальше ей помогать? Нет, ты на меня смотри, не отворачивайся! Ты… ты и так уже…

– Да, уже. Даша, вот именно, что «уже», он ведь прав был, адвокат этот. Как отпустили, так и посадить могут. Понимаешь?

Она понимала, закусила губу, упрямо насупилась, как в детстве, когда не желала признавать поражения, и ресницы дрожат, значит, вот-вот расплачется.

– Дашуль, единственный мой шанс – найти того, кто реально убил. Все, других вариантов нет. И подружка твоя мне поможет. Ну ты же сама ее мне сватала!

– Я передумала.

Поздно. Да и не зависит уже ничего ни от Дашкиных желаний, ни от его собственных, ни даже от Юленькиных…

Кто она такая, маленькая хозяйка большого дома? Почему живет одна? Почему живет здесь, в месте, совершенно не подходящем ни ей, ни кому бы то ни было вообще?

– Расскажи о ней, – попросил Илья. Дашка кивнула, открыла рот, собираясь начать рассказ, и тут же закрыла, прикусив губу. Выражение лица у нее сделалось обиженным, растерянным, таким, каким бывало крайне редко.

– Она… Илья, знаешь, а я вот поняла, что ничего про нее не знаю. Вообще ничего! Ну нет, кое-что знаю, конечно, что училась она хорошо, Юлька вообще старательная, исполнительная, тихая очень. Мышка серая при черной кошке… это я про Магду, та еще стервь. А Юлька… она с бабкой жила. Даже с двумя…

Вертикальные складочки на Дашкином лбу, ранние морщинки вокруг глаз, припухшие, сонные веки с темными потеками туши, как обычно – смыть косметику было лень.

– Вообще мы долго ничего про нее не знали, она ж такая… ну никакая почти, ни рыба ни мясо, всегда в тени, всегда в стороне. А тут заболела и позвонила… Или я ей позвонила? Вот черт, не помню!

– Не важно.

– Важно, Ильюх, в этом доме все важно. Я пришла, вечер был, зима, а у меня сапожки новые, те, которые я у Ляльки по дешевке купила, помнишь, красные, нарядные такие.

– Это целлофановые которые?

– Дурак! – Дашка привычно толкнула локтем в бок. – Скажешь тоже! Они лаковые были!

И тонкие, совершенно не зимние в своей нарядности, с чудовищно вытянутыми носами, стальной шпилькой, которая отчего-то напоминала Илье костыль, и подкладкой на куцем, скрипучем меху. Дашка их до января месяца носила, пока после очередной прогулки не слегла с ангиной, бронхитом и еще чем-то труднопроизносимым и сложноизлечимым.