Нельзя верить. Никому нельзя верить.

– Нельзя же так не любить себя, – мягко произнес Петр, глядя в глаза. – Посмотри, что ты с собой делаешь…

Вот уже и на «ты» перешел.

– Ты позволила уродовать себя сначала родителям, потом мужу, потом любовнику. А потом, когда все же сумела избавиться от них, снова едва не вышла замуж за такого же…

А он прав, во всем прав. Но эта правота – не то ли самое доказательство, которое так искала Магда? Сбежала от старухи к Леше-Лешеньке, а там – к Григу. Сбежала от Грига и в результате попала в Мишкины лапы. Ведь с самого первого дня, с самого первого взгляда было ясно, чем он дышит.

Стигиец, истинный стигиец, из тех, что натянули шелковую шкуру приличного человека, а она нет-нет да и вздыбится горбом, выдавая то, что внутри. У него и оскал-то песий был, правильный, подкорректированный стоматологом, выбеленный и приведенный в состояние соответствия стандартам породы.

– Ну вот, опять ищешь причину не меняться? Это ведь просто, сказать – предопределено и идти по предопределенности. А раз нету, то самой ее и создать.

– Я ее ненавижу!

– Кого?

– Юленьку. Если бы ты знал, если бы ты мог заглянуть в меня, увидеть…

Скорее уж почувствовать всепоглощающую тьму, ту самую, которая из ненависти и страха, из боли и ожидания боли, из зависти и презрения. Грехов человеческих не семь – много, много больше. И все они живут внутри, в той тонкой оболочке, которую обычно называют душой.

У Магды вот души не осталось – чернота одна, и нечего пускать в нее чужих.

– Это не ненависть, это обида, – Рыцарь, который звездочет и ангел, подошел, присел на корточки и, взяв Магдины руки, сказал: – Обида и ревность. Обыкновенные, человеческие. Понимаешь? И она не виновата, что так вышло. И ты не виновата. Вам нужно встретиться.

– Уже встречались…

– Нет, не для того, чтобы требовать, а для того, чтобы поговорить, рассказать. Ты – ей, она – тебе. Поверь, у всех есть своя темнота, но не все умеют с ней управляться.

И именно в эту минуту сомнений, нерешительности и Магдиной незащищенности зазвонил телефон.

– Возьми трубку, – велел Петр. – И если это она, то…

– А ты поедешь со мной? Это… это небезопасно, если Григ увидит, если он узнает… он уже убил… он ревнивый.

– Я не боюсь. И ты не бойся. Возьми трубку.

И Магда, нехотя высвободив руки, взяла.

Этот дом некогда находился на окраине города, на самой границе его, где серый вал новостроек обрывался и начинались поля. Вероятно, прежде они тянулись до горизонта, радуя по весне глаз зеленью, а по осенним дождям расползаясь коричнево-черным, раздражающим месивом. Летом они золотились зерном, зимой – белели снежными простынями, но всегда, в любую пору года оставляли ощущение свободы и бесконечности мира. Теперь же на месте полей стали дома – серые и желтые, частью старые, частью – новые, построенные столь тесно друг к другу, что окна глядели в окна.

От былых просторов остался асфальтовый пятачок автостоянки, огороженный сеткой, да пустырь с темным котлованом, в котором виднелись серые горбы труб.

– Нам, кажется, туда, – оглядевшись, Петр указал на ближайший из домов. – Идем, ты же не боишься?

Бояться? Чего Магде еще бояться? Ну уж точно не разговора. Но вот странно – леденеют пальцы, немеют губы, и в голове одна-единственная мысль: это ошибка. С самого начала, с вечера вчерашнего ошибка, которая от каждого последующего действия ее становится больше, грозя изуродовать то, что еще не изуродовано в жизни.

– Идем, идем… – торопит Рыцарь. И Магда покорно торопится, Магда старается не смотреть по сторонам.

Она и домой возвращалась вот так же, глядя под ноги. Нет, не бегом – бежать нельзя, тогда засвистят, заорут, кинутся следом, поддаваясь древнему инстинкту догнать убегающего. Спокойно. Не обращая внимания ни на смех, ни на шепот, ни на крик:

– А у тебя мамка – психушка!

Дойти до подъезда, хлопнув дверью, отсекая этим звуком все иные, остановиться, вдохнуть поглубже и промедлить на секунду-две, прежде чем коснуться старых, треснувших перил.

– Магда, все хорошо, я с тобой, – Рыцарь-звездочет взял под руку. – Ты здесь бывала?

Нет, не бывала, точнее, не здесь, но в месте, которое похоже на этот двор, как отражение. В лавке, клумбах, вычерченных куском мела классиках на асфальте.

И в подъезде пахнет вот так же, немного хлоркой, немного котами, но больше всего – характерной сыростью, которой тянет из подвала.

– Нам на четвертый, – он тянет за собой, не позволяя полностью уйти в воспоминания. Наверное, это хорошо, но потрескавшиеся перила этой лестницы царапают ладонь, совсем как много-много лет назад. На третьем этаже картошкой пахнет…