Всего-то два квартала, и черная арка с черным котом на канализационном люке. И единственный фонарь с дядей Левой, местным алкоголиком:.

– У, шалава! – говорил он, завидев меня, и грозил пухлым кулачком, а потом, хлопнув по карману, растерянно кривился и скулил: – Дай цыгаретку.

Именно скулил и именно «цыгаретку».

Теперь я понимаю, что дядя Лева тоже был псом, старым, обессилевшим и жалким выродком их стигийского племени. Но тогда я послушно совала в сальную ладошку пачку «Казбека» и торопливо шмыгала в подъезд. Тот самый грязный подъезд, который помнил наш с Вархиным поцелуй.

Впрочем, я быстро привыкла и ко двору, и к подъезду. А Вархин едва ли когда-либо вообще замечал уродство окружающего мира, ибо тогда он должен был бы заметить и собственное.

Я видела. Но все равно, когда он сказал: «Давай распишемся!» — согласилась.

Это была нелепая свадьба. Вархин с его хмуростью, вспотевшим загривком да лоснящимся пиджаком на две пуговицы, я в розовом платье с веночком из искусственных цветов в волосах и изжогой в желудке. Разношерстные гости, спустя две рюмки перемешавшиеся в суетливую, многоголосую стаю.

– За спасителя вышла, – ворковала Нюра Михайловна, томно закатывая очи, и все пять подбородков ее изгибались, складываясь этакими толстыми, бледными губами. Улыбались. Радовались за меня.

– Спас от психа и женился, – поддакивала ей белобрысая и красноносая Шведка, жившая в одном с Вархиным доме. Не помню имени ее, но помню, как тогда, сидя за столом, я радостно ловила обрывки разговоров, соглашаясь с каждым словом.

Да, спас, да, женился… Он – герой.

Скотина он. Стигийский пес, выдравший у собрата добычу, а я, ослепленная надеждой, видела лишь благородство. Бедный рыцарь городских окраин, Ланселот нестиранных сорочек, Галахад потерянных носков и грязных ботинок. Все это чудилось мне пустым и незначительным, этаким призраком быта, признаком мещанства мыслей и стремлений.

Девочка-стрекоза хотела парить.

– Сволочи, ты не представляешь, какие кругом сволочи! – он повторял это каждый день, присовокупляя поименные списки и явные признаки сволочизма в каждом из названных, окуная меня в канализацию собственной жизни.

Ладно, если бы это были обыкновенные рабочие дрязги, пусть и извращенные больным сознанием, но нет, Вархин не просто говорил о работе, он вываливал на меня ее изнанку, рассказывая об униженных и оскорбленных, изнасилованных и изувеченных, убитых или брошенных умирать. Он расписывал каждого из них в подробностях, пока незнакомый мне человек не превращался в знакомого, и только тогда стигийский пес убивал, столь же тщательно, подетально, рисуя агонию.

– Смотри! Смотри, что с ними делают!

– Смотри, смотри, – вторили голоса ночных кошмаров, – смотри, что с нами сделали! Из-за тебя!

Из-за меня, а Вархин, чертов художник моего воображения, снова блистал бумажными латами отчетов, протоколов, актов экспертиз, что со временем складывались в пухлые тома дел.

Вот они-то и мучили Вархина, дразнили следом и недоступностью жертвы, давили ошейником, заставляя расплачиваться за принадлежность к избранным, к тем, кому разрешено охотиться. А потому не удивительно то, что он сорвался.

Сначала водка. Потом больница. Водку пил он, в больницу попала я. И удивилась той легкости, с которой все поверили, что я упала со стула.

Особенно долго не заживали ребра, вернее, переломы срослись быстро, но вот боль почему-то осталась, особенно на смену погоды.

Как ни странно, но мысли о разводе у меня не возникло, стигийские псы умеют подавлять волю, и я, подавленная и продавленная авторитетом Вархина, продолжала существовать рядом с ним, а он, наученный, стал осторожнее.

Не бить по лицу. Не ломать костей. Не… не так уж много «не», которых приходилось соблюдать. К счастью, случилось нечто, убившее остатки иллюзий.

Измена – банально, глупо и очень своевременно. Белобрысая-красноносая Шведка с квадратным задом и черным лифчиком, из которого вздымались горы бледной плоти, смущенный Вархин без штанов, но в мятой рубашке, которую я вчера утюжила…

Рубашка разозлила. Измена позволила сбежать, а угроза парткома и аморалки – избавиться от брака. И вздохнула свободно. И дышала, наверное, с полгода, пока не встретила Семена Ильича.