В вагоне было прохладно и чисто, спальных мест не было. Вагоны для европейцев, в этом поезде их было два, почти пусты. Едут какие-то англичане, две супружеские пары, несколько метисов в модных пальто. Клюсс сел в уголок к окну, по соседству со шведом, таможенным инспектором. Ни с кем не вступая в разговоры, поднял воротник серого штатского пальто и с интересом стал наблюдать плывущие навстречу картины китайской весны.

Потянулись дымные предместья, затем замелькали бесчисленные рисовые поля, деревушки, рощицы криптомерии и тутовых деревьев. Проехали Сучоу с его знаменитыми парками и старинными храмами, на миг блеснула гладь озера Тайху, и снова потянулись рисовые поля и оросительные каналы. На всех станциях много китайских солдат, продавцов всякой снеди и просто любопытных. На зеленеющей равнине внимание Клюсса привлекли высокие мачты и черные паруса китайских мореходных джонок, казавшихся огромными среди задымленных черепичных крыш деревенек, рощиц, кумирен и колодцев. Джонки плыли по древнему Великому каналу, протянувшемуся через всю Хуанхайскую низменность в обход извилин многоводной Янцзы.

К полудню приехали в Чженьцзян – второй по величине и грузообороту речной порт после Шанхая. Здесь канал пересекает великую реку, направляясь дальше на север, к капризной Хуанхэ. После Чженьцзяна поезд пошел по правому берегу Янцзекианга. Безбрежные, похожие на взморье просторы реки блистали сквозь проносившиеся мимо сосновые рощицы, между крышами деревенских лачуг. Они напоминали Клюссу молодость, первое штурманское плавание на миноносце, Ханькоу, болезнь, уложившую его на госпитальную койку. Приезд в Ханькоу его Наташи. Они всё ещё не могли обвенчаться. И в Ханькоу им мешала сначала болезнь Клюсса, затем какой-то пост и, наконец, смерть ханькоуского «батюшки». Надо было ехать в Пекин, но это не удалось: миноносцы были вызваны во Владивосток. Только там, на мысе Чуркина, в церкви артиллерийского полка они стали мужем и женой «по всем правилам». Как все тогда казалось русским офицерам простым, надежным и незыблемым. Но только казалось. Нараставшее в народе недовольство, отчаяние и гнев были скрыты от них ширмой военной дисциплины, привычными понятиями о родине, славных победах императоров и императриц, происках внутренних врагов. Ещё в кадетских корпусах всё это крепко втемяшивали в молодые головы, и от навязанного военным воспитанием ложного и опасного мировоззрения освободиться удалось не сразу и не всем. Он по себе это знал…

Но вот снова пошли холмы, покрытые низкорослым лесом, с пятнами красных песчаных обрывов среди молодой весенней зелени. А по холмам, вздымаясь и падая, замелькали крепостная стена Нанкина, одна из самых старых и прочных стен китайских городов. Поезд вздрогнул и остановился.

Город был далеко от маленького, выбеленного известью вокзальчика, построенного совсем не в китайском стиле. Против него на рейде широкой реки стояла белая канонерка весьма древнего вида, а подальше дымил серый двухтрубный крейсер. Иностранных кораблей на реке не было.

Здесь пересадка. Все пассажиры вышли из вагонов. Большинство на рикшах потянулись в Нанкин. Едущие на север пошли к переправе. Небольшой пароходик перевез их на левый берег в городок Пукоу, грязный, ничем не примечательный. Здесь ждал такой же поезд. И снова потянулись уже приевшиеся картины болотистой Хуанхайской низменности, рисовые поля, каналы, деревушки, полные солдат маленькие станции.

«Зачем столько солдат? – подумал Клюсс. – Наверно, именно на этом оперативном направлении назревает новая вспышка войны между сверхдуцзюнами». Ночью поезд прогромыхал через мост. Капризная, зажатая дамбами Хуанхэ осталась позади.

На другой день к вечеру приехали в Тяньцзинь, опоясанный кольцом дымящих заводских труб. Пробравшись через суету вокзала, Клюсс пошел по городу пешком. Из узкого, но глубокого русла Пейхо, возвышаясь над крышами домов, торчали белые надстройки втиснутых в город океанских пароходов. На улицах, несмотря на поздний час, группы прогуливающихся американских солдат в широкополых ковбойских шляпах.

Клюсс переночевал в гостинице и утром сел на последний в этом путешествии поезд, идущий в Пекин.

81

Разведя команду на судовые работы и дав указания боцману, Нифонтов прилег вздремнуть до ужина. Поездку домой пришлось отложить: сегодня, как уже не раз бывало, командир задержался на берегу. Наверно, вернется только к вечеру. Тяжела доля старшего офицера! Морской устав не предусматривает для этого должностного лица никаких норм увольнения. «Я на берег, Николай Петрович!» – все так говорят, но никогда не договаривают: «А вам сидеть на корабле до моего возвращения». Жены и дети старших офицеров считают, что их мужья и отцы так заняты, что о семье им некогда и подумать: всё служба на уме!

А между тем мысли о семье – постоянный спутник досуга старшего офицера. Конечно, не каждого, разные есть натуры, но Нифонтов был примерным семьянином и любил посидеть дома. Поиграть в лошадки с подрастающим сыном. Принимать гостей, таких же морских офицеров с их женами, за хорошо сервированным столом, за рюмкой вина.

Он уже начал засыпать, когда в дверь постучали. Вошел комиссар, видимо только что вернувшийся с берега, в пальто и шляпе.

– С Александром Ивановичем случилось небольшое несчастье, Николай Петрович. Вот прочтите, он вам записку написал.

Нифонтов прочел.

– Действительно вывих, а не перелом? Вы были в госпитале, Бронислав Казимирович?

– Я только что оттуда. Говорил с врачом. Вывих вправлен. Просвечивали рентгеном. Перелома нет, но опухоль большая. Через несколько дней она спадет, и Александр Иванович вернется на корабль. Пока нога совсем не пройдет, будет ходить с палкой.

– Понятно… Вам придется с ним поддерживать связь. Я, сами понимаете, до его возвращения съехать на берег не могу.

– Разумеется, Николай Петрович. Послезавтра я к нему поеду. Вы ему напишете записку?