Шрифт:
Бутон сопротивлялся, пока были силы. А они с каждой секундой стремительно убывали. Приговоренный конвульсивно дернулся и затих. На всякий случай Трофим выждал время и только затем убрал подушку с холодеющего лица. Отмучился петушок…
Утром вошедший в палату санитар обнаружил Бутона лежащим на полу – на шее петля из полотенца, один конец которого был привязан к дужке кровати. Выходило, что петух не выдержал унижений, а потому и покончил жизнь самоубийством.
Но все же Трофим не избежал встречи с начальником оперчасти. Майор Когтев долго пугал его показаниями свидетелей – двух мужиков из палаты. Но расколоть его не смог. Трофим был уверен, что кум блефует. И эта уверенность его не подвела – действительно, показания свидетелей были чистой воды провокацией. Чуть позже выяснилось, что соседи по палате действительно «ничего не видели, ничего не слышали»…
Для острастки Когтев сунул Трофима в карцер на пятнадцать суток. Но для него это было сущим пустяком по сравнению с тем сроком, который грозил ему за убийство Бутона, если бы оно было доказано…
Трофим чувствовал себя героем. Он убил своего врага, спросил с него за гнилой базар. И теперь ни один человек не посмеет обвинить его в пустозвонстве. Витой поощрит его улыбкой, а Рубач завистливо подожмет губы…
Но в камере его ждало разочарование. Оказалось, что Витой третьего дня получил на суде свой срок, после чего был переведен в блок для осужденных. И Башмака в камере не было, и другие пацаны, с которыми скентовался Трофим, тоже куда-то подевались. Угловую шконку занимал Рубач. Оказывается, теперь он смотрел за хатой.
Едва Трофим вошел в камеру, как к нему подскочил какой-то разудалый баклан с замашками клоуна.
– Ша! Кого я вижу? – скоморошно обхлопывая себя руками, выдал он. – Граф… или князь… Извините, запамятовал!
– Фарсер, фу! – одернул его Рубач. – Нюх потерял? Своих не узнаешь?.. Это Трофим, зема мой…
Он не поленился, с улыбкой на всю ширину лица поднялся со своей койки, подал Трофиму руку, когда тот подошел к нему. Посадил за стол.
– Лекарь! Дегтю замути! – с барственным видом распорядился новый смотрящий.
Шестерка по кличке Лекарь в момент принялся разводить огонь для кипятка… Хорошо устроился Рубач, ничего не скажешь. Если только пристяжью обзавелся, так у него еще шут в обойме – чисто как у французского короля в свите.
– Ну, рассказывай, братан, как там в кондее? – спросил он.
– Да ничего, жить можно.
– Почта там не работает.
– Глухо как в танке, – кивнул Трофим.
– А Бутона, говорят, похоронили.
– Сам во всем виноват.
– Не вопрос. За свой базар отвечать надо… И за базар, и за дела…
– Это ты о чем? – напрягся Трофим.
– Да все о том же… Почта, говорю, в кондее не работает. Не знаешь ты, что у нас теперь новый смотрящий.
– Знаю, ты.
– Я за хатой смотрю. А на тюрьму Жиха стал… Такие вот дела…
– А Щипчик?
– Щипчик на этап ушел. Тесно ему здесь стало… Жиха теперь рулить будет…
Рубач благодушно улыбался, но Трофим понимал, что он всего лишь изображает добренького. Не зря же он о делах заговорил…
– Я по сравнению с Жихой человек маленький, не мне решать, хорошо это или плохо. По мне, так хорошо, что он за тюрьмой смотрит…
– Это ты правильно сказал, что ты человек маленький… – ухмыльнулся Рубач. – Но все же Жиха о тебе знает…
Всем своим видом он давал понять, что вор не жалует Трофима.
– И что?
– Да вот, должок у тебя перед Жихой.
Эта постановка не стала для Трофима неожиданной. Он чувствовал, что Рубач вот-вот достанет камень из-за пазухи. И вот это случилось.
– Какой должок?
– Зачем спрашиваешь, если сам все знаешь… Сколько вы с цехового сняли?
– Э-э… Нисколько… Он пустой был…
– Да? А дачки у тебя жирные. И больничку себе купил. На какие, спрашивается, шиши?
– Так это мать старается…
– Твоя мать бутылки по помойкам собирала. А сейчас у нее на мази все. Пить бросила, прибарахлилась…
– Откуда знаешь?
– Знаю. Я же сам из Чернопольска, не забывай…
– Ты мне предъяву бросаешь? – без вызова, но мрачно и жестко спросил Трофим.
– Зачем предъяву? Долг отдашь, и никаких предъяв и близко не будет. А пока ты перед Жихой в обязах…
– Перед Жихой или перед общаком?
– Само собой, перед общаком.
– И сколько?
– Двадцать косарей.
– Ничего себе! Откуда такие бабки?
Деньги у Трофима были, и мать могла бы отдать их на общак. Тем более что, по большому счету, он должен был так поступить – отдать часть навара на грев для братвы. Но не двадцать же тысяч. И не Жихе, который, судя по всему, только тем и занимался, что стриг купоны с барыг. А ведь не царское это дело. Вор воровать должен, а этот и цеховых, и братву на бабки разводит. Скользкие у него какие-то постановки, и представитель его в лице Рубача такой же скользкий.