Шрифт:
– Видно?
– Да, да, видно, еще дальше.
Мама – женщина, кстати, необычайно дородная, с приятными, хоть и огромными формами – пятится дальше в кусты.
– Видно?
– Да, да, давай еще!
Она еще пятится, и еще, и еще.
Наконец, дочь ей делает отмашку – начинай! – она садится и натруженно ссыт.
Когда она уже встала, облегченно натягивая трусы, сзади раздался голос:
– Хорошо, что не в стакан.
Она обернулась в небывалом смущении, и перед ней предстала картина: три мужика, расположившись со стаканами в руках на травке, в ужасе наблюдали, как на их скатерть-самобранку из кустов неумолимо, как бульдозер, руководимый далеким бригадиром, надвигается необъятная женская задница.
Позвонили со шведского телевидения. Шведы нашли в своем фьорде на глубине 115 метров затонувшую подводную лодку.
«Вы, как эксперт, могли бы нам сказать, русская это лодка или нет. Мы смотрели ваш фильм…»
Я сказал им, что я не эксперт, а писатель. Потом согласился – присылайте фото, посмотрим.
«Водолазов надо спускать!» – «Глубина там большая!» – «Какая же она большая, чуть больше ста метров!» – «Там сильное течение!» – «Для хороших водолазов это не проблема. Возьмите русских!» – смеются.
Русские водолазы – это хорошо, конечно.
Подозревают, что лодка 50-х или 60-х годов. По натовской классификации «Фокстрот». По нашей – 641 проект.
«Там еще за рубкой у нее зенитная установка! И обратите внимание на иллюминаторы на рубке! Их очень много!»
Ну, да. Ставили такое когда-то, но после войны уже всем было ясно, что главное для подводника – нырнуть и уйти, оторваться от преследования маневром по глубине и по скорости, а не вступать в дуэль с самолетом. Тот всегда в плюсе. Но это знание пришло в военные умы не сразу. Все пытались из лодки танк сделать.
«Мы думаем, что это русская лодка!»
«А почему не немецкая?»
«Немцы сообщали о всех своих потерях! И координаты давали!»
Боже ж ты мой! Уже весь мир знает, что только русские бросают своих.
Человек служивый здесь, в России, должен понимать, что только от его умения и зависит его жизнь. Ему надо, наконец, сказать: «Тебя никто не будет спасать. Наоборот, если ты в этой стране спасешься сам, то придет дядя прокурор и оценит, так ли ты при своем спасении защищал Отечество, как ему, этому дяде, хочется. А сломаешься – заменят, как винтик. В лучшем случае железку на грудь повесят. В худшем – так зароют. Пойми, тут в цене мертвые, а не живые. Тут любое количество положат просто так. Походя. И унижать тебя будут. Это обязательно. А теперь скажи: готов служить? Если готов – служи, но обо всем этом помни. Это Россия. Тут по-другому не бывает».
Моя жена иногда спрашивает быстрее, чем успевает подумать. Смотрим телевизор. Там упоминается Росинант.
– А Росинант это чья лошадь, Вронского или Македонского?
– Росинант – это лошадь Пржевальского! – говорю я. – А у Македонского был Буцефал, что в переводе с родного языка Александра Филипповича означает «фалл в бутсах».
В рассказе «Авария» все стилизовано под записи в вахтенном журнале. Действительно, взяты настоящие записи из журнала и по ним воспроизведена картина того, что люди все делают вроде правильно, а получается ровно наоборот.
Почему так получается? Потому что у них идет борьба с собственной автоматикой. Матрос выключением одного тумблера заблокировал им автоматику, и она теперь все время отрабатывала на «всплытие» (задирала нос), поскольку, что бы она ни делала, по приборам получалось, что дифферент не уменьшается, он всегда был «1 градус на погружение». Люди вмешиваются: они начинают перегонять в нос воду (кстати, не в носовые ЦГБ, а в специальные дифферентовочные), а автоматика отрабатывает свое, поскольку ей сигнал идет, и нос продолжает задираться. И вот он уже 15 градусов на корму, и центральный вдруг подумал, что у них вода в корму поступает, потому что непонятно, почему они не могут справиться. Дифферент между тем уже 30, потом 35 градусов. Валится защита реактора. Теперь лодка останавливается, но она же дифферент держит не только автоматикой и действиями людей, а еще и скоростью, которая падает до нуля. И как только скорость падает до нуля, после пузыря в корму и окончательной остановки хода, нос валится, как подрубленный, теперь у них уже дифферент не на корму, а на нос, несмотря уже ни на какую автоматику. Они без хода проваливаются на глубину 100 и более метров.
Положение спасает старшина команды трюмных. Пока лодка то вставала почти на попа, то зарывалась носом, была такая минута, когда она была на ровном киле, и в это время он успел добраться до пульта и продуть все группы ЦГБ – лодка пулей вылетает на поверхность. Все! Потом все во всем разбираются медленно.
Олежка Маслов умер. Инсульт. Осиротели мы. Тот самый Олежка, который есть в «Системе». Эту книгу он застал. Он все спрашивал про нее: «А, правда, что Саня Покровский написал там, что я не способен ничего украсть?»
А потом ему достали книгу, и он все прочитал сам.
Теперь вот нет его. Он только квартиру в Воронеже получил и почти сразу умер.
Это была змея. Большая, зеленая. А морда у нее была светло-зеленая, от чего казалось, что она даже светится, что ли. Она возникла у человека, стоящего напротив меня за спиной, пружиной распрямившись над его головой. Потом я каким-то загадочным образом ее схватил руками и ощутил, какая она сильная. Будто в руках у меня заходил стальной трос. Причем такое было впечатление, что у нее два тела – одно вставлено в другое, потому что, когда я сжимал внешнее, внутреннее успевало вывернуться.