'Пообедаю, — решил Шут, легко сбегая по ступенькам парадной лестницы, — а потом найду Руальда, все ему расскажу. Может, вместе чего придумаем!

С утра они еще не встречались. У короля, судя по всему, опять возникли срочные дела государственной важности — выслушивать очередные прошения или жалобы в тронном зале. Сердитые голоса с той стороны дворца разносились по всем анфиладам.

'Небось, рядится с каким-нибудь начальником купеческой гильдии или молодые бароны опять земли поделить не могут… — Шуту такие собрания никогда не казались интересными, в отличие от запаха свиных шкварок.

Поварихи Шутова прихода не заметили — они были увлечены своей местной драмой. Одна из девочек-помощниц сидела возле большого стола, заваленного овощами с зеленью, и, громко рыдая, баюкала перевязанную наскоро руку. Шут даже издалека почувствовал, что это ожег. Не слишком сильный, но ужасно болезненный, а главное — исключающий всякую работу на ближайшие несколько недель.

Очень хотелось помочь. Ведь там и дел-то… на пять минут. Но нельзя…

Нельзя!

От досады Шут стиснул зубы. Он почти ненавидел себя в этот момент.

Кухарки шумели, одна другой горластее: неловкую дуреху им было жаль, но на долгие утешения никто времени не имел. Судя по всему, во дворец нагрянул какой-нибудь барон со свитой не меньше полусотни ртов — огонь развели сразу под пятью большими котлами, деревянных столов не видно было под горами снеди.

'И кого это к нам принесло? — подивился Шут. Бросив печальный взгляд на зареванную девчушку, он вздохнул и, так же незаметно, как появился, вышел прочь.

Бывают такие дни, когда и кухня не радует.

Впрочем, Шута в последнее время вообще мало, что радовало. С тех пор, как судьба разлучила его с любимой, вся жизнь окрасилась в серые тона. Нет, скучной она не стала — где уж тут скучать… но без Элеи Шут чувствовал себя так, словно лишился важной части тела. Или души. Он нигде не находил себе покоя, часто просыпался по ночам, а если спал, то снова видел бесконечные сны-лабиринты о чужих жизнях.

Пару раз, когда становилось особенно тревожно, Шут делал странную с точки зрения обычных людей вещь — он уходил к старому кладбищу при дворцовом храме. Место это больше походило на парк, чем на обитель скорби. Шут медленно бродил меж высоких дубов, ясеней и кленов, смотрел на старые надгробия, думая о скоротечности жизни. А потом неизменно останавливался у небольшого камня над совсем еще свежим холмом. Земля в этом месте не успела порости травой, и прошлогодние листья не путались в ее сухих стеблях, как повсюду вокруг. Шут садился рядом, доставал свою маленькую флейту и начинал играть. Долго-долго… Тонкая свирель тосковала о прежних днях, о кострах в степи, о вечерних байках дергитского шамана, о смелом мальчишке, который жил так мало и умер так славно… Иногда Шуту казалось, что кто-то наблюдает за ним в стороне, но он не взялся бы сказать наверняка — человек это, дух или просто ветер среди голых еще ветвей ясеня.

Вот и теперь ноги сами занесли Шута на кладбище. Он привычно сел у высокого дерева, отыскал за пазухой флейту и… отпустил гнетущие мысли вместе с музыкой. Закрыв глаза, распахнув сердце, бережно вплетал мелодию в шелест ветра, что играл среди сухой травы…

…И сам не заметил, как солнце миновало полуденную черту, а тень от ясеня сместилась на несколько шагов в сторону, открыв лицо яркому свету. Этот-то свет и вернул Шута в привычный мир. Он с хрустом потянулся, и уже хотел вставать, когда полуденную тишину вдруг сотряс тревожным боем главный храмовый колокол. Этот гул разнесся над всей Золотой Гаванью, заставляя детей вздрагивать, а матерей испуганно оглядываться в поисках неведомой пока еще угрозы.

'Что же это такое?! — думал Шут, торопливо убирая флейту и вскакивая с земли. — Ни дня без неприятностей… — взволнованный, он поспешил к храмовой площади и когда добрался до места, там уже развернуться было негде из-за столпившихся людей. Башня глашатая, однако, еще пустовала. — Ждут, когда побольше народу соберется, — понял Шут. — Значит что-то очень важное сказать хотят…

Конечно… главный колокол — это вам не праздничный трезвон в честь весенней ярмарки…

Оказаться в самой давке Шут хотел меньше всего. Чуть обогнув площадь, он легко взобрался на высокий постамент у храмовой стены. Некогда эта каменная колонна, поросшая мхом, наверняка служила опорой для статуи, но время стерло следы давних героев. В детстве Шут и не задумывался о том, чей облик украшал постамент. Он просто любил оседлать колонну во время многолюдных праздников — ему нравилось смотреть с высоты на происходящее вокруг.

На сей раз веселья ждать не приходилось.

Когда площадь уже перестала вмещать горожан, на башню поднялся первосвященник. В этот миг очень многие поняли — беда действительно стоит у самого порога.

— Дети мои!.. — голос первосвященника разносился так далеко, что, казалось, его могут услышать и на окраине города. — Люди Закатного Края! Вас ждет печальная весть, но вы должны встретить ее мужественно! Не пуская в сердце страх и сомнение! Добрые времена кончились… Мы долго жили в покое и счастии, но теперь пришла пора достать мечи наших прадедов и встать на дороге у тех, кто пожелал зла нашей стране!

'Ну, все, — с тоской понял Шут, — война… , - и не один он понял — слово это шелестом облетело всю площадь. А потом прозвучало и из уст первосвященника. Но слушать его дальше, оставаясь среди растерянных ошарашенных горожан, смысла не было. Шут спрыгнул с постамента и направился во дворец.

9

— Почему ты мне не сказал?! — с порога выдохнул он, едва увидев Руальда. Король сидел в кабинете один и никого не принимал. Лицо его было таким, что лучше бы отойти потихонечку и не попадаться на глаза, но Шута это не остановило. — Ну, рассказывай же, что случилось?!