– Свинарник – не самое лучшее место, где человеку вскрывают внутренности, а потом убирают их на место. Вы спрятали его?

– Да. В подвале.

– Час от часу не легче. Там холодно, темно, сыро и грязно. Не лучшая палата после операции.

Кандида не отрываясь смотрела на доктора, может быть, впервые осознав в полной мере, через какие невероятные испытания пришлось пройти раненому американцу. В отсутствие всякой гигиены, без надлежащего медицинского ухода, под постоянной угрозой, что его могут найти нацисты, этот человек просто был обречен на смерть. Девушка будто вновь ощутила прикосновение горячих дрожащих пальцев раненого, увидела слабое движение его век в свете фонаря.

– Он выживет. Все равно выживет. Спрятать еще куда-то мы его не можем.

Врач пристально смотрел на Кандиду сквозь табачный дым:

– Я слышал, у вас были немцы прошлой ночью?

Кандида даже не удивилась такому вопросу. Новости в этих местах распространялись с головокружительной скоростью.

– Они обыскивали каждый дом в округе, не только наш. И ничего не нашли, – с этими словами она передала лекарю сверток с едой. – Немцы забрали почти все. Это то, что осталось.

Врач сделал движение, чтобы вернуть сверток, но Кандида предупредительно добавила:

– Вы сказали, что дадите еще пенициллина.

– Немцы все еще шарят в округе. У них убили четырнадцать солдат. – Врач затушил сигарету. – Если они найдут вашего американца, то вы выдадите и мое имя, следовательно, могут повесить и меня. – Мы ничего не скажем.

– О, смелое дитя мое, – произнес лекарь с иронией. – Конечно же, немцы начнут с тебя, потом примутся за мать. Знаешь, что они делают с такими молодыми девочками, как ты? Рассказать?

– Нет, – отрезала Кандида.

– А твой отец и брат будут смотреть на все. И тогда ты заговоришь.

Кандида нервно сглотнула.

– Значит, вы не хотите нам помочь?

Врач помолчал немного, все время глядя на девушку.

– Я ненавижу их, – произнес он наконец. – И не из политических соображений. Просто ненавижу.

Затем он тяжело встал с места и достал из закрытого шкафа три ампулы.

– Это весь пенициллин, который у меня остался. Вводи ему по одной через два дня.

– И еще нужен морфий, – взмолилась Кандида. – Ему очень больно.

– Какая ты заботливая сиделка, – сморщился доктор, но все-таки сжалился над девушкой и дал ей еще три ампулы. – То, что я тебе дал, не менее ценно, чем пенициллин, дитя. Но только давай это ему в самом крайнем случае. И с каждым разом уменьшай дозу. Понятно?

– Да. Спасибо.

– Кровь все еще выступает через бинты?

– Да.

– Тогда сделай перевязку, осмотри рану. Проверь, есть ли запах и выступил ли гной. И помни: чистота, чистота и еще раз чистота. Шприцы кипяти, мой всё. Мой руки, прежде чем коснуться раны. Мой его самого. Причем всего, без какого бы то ни было стеснения. Через несколько дней я сам осмотрю твоего американца и сниму швы. А пока не приходи сюда.

Лекарь проводил девушку до выхода и буквально вытолкнул ее на улицу.

Оказавшись за дверью, Кандида высоко подняла юбку и спрятала драгоценные ампулы прямо в трусы, а затем начала свое долгое восхождение но холму, к тому месту, где когда-то росло ореховое дерево.

Девушка вдруг вспомнила об обещании Дэвида Годболда проведать ее на ферме. Она ясно представила себе его и нежный поцелуй в наступающих сумерках зимнего вечера. Англичанин казался таким красивым, что даже подумать о нем было приятно.

Джозеф представлялся ей совсем другим. Кандида не могла бы в точности объяснить это ощущение. Американец был такой больной, такой беспомощный, что один вид его разрывал сердце девушки на части. Его темное лицо не соответствовало идеалу мужской красоты, который сложился в сознании Кандиды. Во всех этих странных чертах чувствовалось что-то необычное и чуждое девушке.

Когда же она смотрела на Дэвида, ей казалось, будто она видит свою мечту. Вид Джозефа вызывал в душе Кандиды иное чувство, скорее страх.

Как вообще столь странные и непохожие люди могли оказаться друзьями?

Быть может, во всем действительно виновата только болезнь? И боль исказила человеческие черты настолько, что в лице появилось волчье выражение? Эти горящие жадные глаза, которые буквально пожирали Кандиду. В них чувствовалась какая-то животная жажда жизни. Кандида представила себе измученное тело американца с завитками черных волос на животе. Тело же Дэвида было само совершенство, обтянутое нежной девичьей кожей молочного цвета, с мускулами сильного породистого скакуна. Кандиде вдруг очень захотелось коснуться этого тела, ощутить ладонью мягкую нежную кожу.

Ампулы от ходьбы выскользнули из-под резинки и сейчас начали тереться о бедра. Быстро оглядевшись вокруг, она вытащила их из потаенного места и спрятала в карман. Девушка шла так быстро, что стала задыхаться, а лицо пылало, несмотря на холодный зимний вечер.

Она остановилась на несколько мгновений, чтобы отдышаться, а потом вновь двинулась в путь.

Когда Кандида вернулась на ферму, первым она встретила Паоло-дезертира. Он сидел прямо во дворе перед домом, попивая на ветру и холоде красное вино из стакана.