Он по-уставному, через левое плечо, развернулся и вышел из огромного кабинета. Потом, за дверью уже, ему показалось, что начштаба вроде как хотел избежать рукопожатия. Хотя такое впечатление было обманчивым: генерал Ермильев не баловал подчиненных и за руку ни с кем не прощался. Тем более не советовал в отпуске «попить водки»…

«Вот тебе и чашка горького чаю со Светой в парке Юэсю, – подумал Катранов. – Вот тебе и массажи в гостинице… Похоже, это меня отмассажировали…»

Он прямиком отправился к майору Луценко, который обеспечивал жизнедеятельность рабочей группы, отвечая за авиабилеты, визы, проживание и питание. В кабинете майора стоял густой горячий запах озона – работал принтер, распечатывая документацию по командированным.

– Дайте последний утвержденный список группы, – сказал Катранов.

Луценко, всегда точный и аккуратный, как калькулятор, вдруг начал беспомощно рыться в бумагах, словно Катранов спросил его о каком-нибудь прошлогоднем счете-фактуре на зимнее обмундирование. Долго рылся. Катранов терпеливо ждал. Наконец дождался.

– Вот, товарищ полковник… Это из сегодняшнего приказа.

Майор был явно растерян. Катранов отвернулся, пробежал глазами список: так и есть, все на месте, отсутствует только его фамилия.

– Почему эти трое выделены маркером? – Он ткнул ногтем в отмеченные желтым цветом фамилии.

– Они… Мы, то есть… Мы втроем вылетаем сегодня вечером, – ответил Луценко. – Подготовим все к приезду остальных.

«С-сволочи!»

– Когда вылетает основная группа?

– Послезавтра…

Катранов швырнул список на стол и вышел. Он больше не мог здесь находиться.

«Похоже, у меня неприятности, Света. Я ничего не понимаю. Приезжай. Ты мне нужна».

Но у Светы занято. А потом – «абонент недоступен». Она выключила телефон.

Зато Ира оказалась дома. Ирон, Иришечка, Ирка-Икорка. На голове старая косынка, руки в резиновых перчатках, шебуршит, старается, драит антигрибковой мастикой итальянскую плитку в кухне. Катранов взглянул на эту картину как бы издалека, чужими глазами, и у него мелькнула отчетливая мысль, что человеку, спящему под одним одеялом с этой тучной бабой, естественно, никогда не стать генералом. Что в этом есть какая-то предопределенность.

– Так рано? – Она даже не удивилась, а просто приняла к сведению. Сняла перчатки, поставила греться борщ. Вывернутые наизнанку резиновые пальцы блестят от пота.

Делится:

– Купила сегодня купальник в «Манеже». Решила: да сколько той жизни, для русских на Южно-Китайском побережье и ноябрь сезон, верно? Взяла раздельный, скандальный такой фасонец… Написано – модель «Кофе», спрашиваю: почему? Он же синий. А продавщица мне: у лифчика – кофейные чашки. Представляешь? Мне говорили, что это Светки Мигуновой бутик. Да-да! Ты думаешь, на какие шиши она так разодета?

Катранов молча проглотил две ложки борща, отодвинул тарелку, встал и взял из холодильника бутылку водки. Ира, рассказывая, поворачивалась вслед за ним, как антенна наведения. Водка ухнула в желудок – без вкуса и запаха. Катранов поставил рюмку на место, пошел из кухни прочь. Споткнулся о разлегшегося поперек коридора Бориса, выругался. Сел в гостиной на диван.

«А дальше что? – тяжело, как при температуре, подумал он. – Через две недели вызовут в кадры и вручат предписание на увольнение – по возрасту и выслуге лет. Вот и все, товарищ несостоявшийся генерал…»

– …Открылись два новых ресторана для лаоваев. «Русская Беседа» и «Баку», кажется… – Ира, оказывается, тоже пришла в гостиную, стоит перед ним, руками машет своими. И пахнет мокрой резиной. – А я ей говорю: смысл какой? Днем ты все равно на работе, а вечером во всем Гуанчжоу одна и та же музыка: бум-бум-бум. Нет, милочка, это тебе не княжество Монако, это китайская провинция, и не думай. Вон, «киты» продвинутые, чтоб оторваться, летят куда подальше, в гробу они видели этот свой Гуан… В Лондон летят…

Катранов встал, обошел Иру, вышел в коридор. Остановился. Вернулся. Что дальше-то? Дальше-то – что? Борис путался под ногами, словно нарочно. Ира продолжала тараторить про гуанские магазины, гуанские клубы, гуанские выставки.

– Заткнись, – сказал негромко Катранов и что было силы врезал кулаком в дверцу шкафа.

Зазвенело стекло, посыпались книги, посуда. Ира закрыла рот, съежилась. Замолчала. Смотрит куда-то вбок, под глазом дергается жилка. Катранов проследил за ее взглядом. Кулак в крови, разбитое стекло рассыпано по полу, рядом осколки чайника из ее любимого китайского сервиза. Он достал носовой платок, обмотал руку.

– Хватит молоть языком. Никакого Гуанчжоу не будет. Меня отстранили от проекта, в командировку я не лечу. И ты не летишь. И вообще мы никуда больше не полетим. Все. Скорей всего, меня уже списали и вот-вот выпрут на пенсию…

Краткий монолог, подведший черту под многолетней карьерой, Катранов произнес чужим сиплым голосом. Он отступил в сторону, под ногой хрустнуло.

– И убери наконец этот чертов хлам!!

Он раздраженно пнул ногой осколки посуды.

Ирочка, Иришечка, Ирка-Икорка – о, она не из тех, кто после таких слов пойдет с расползшимися губами на лоджию, принесет оттуда веник и совок и все молча подметет. Дождетесь… Ира тоже сделала шаг назад, подобралась, выпрямилась. Игры закончились. Катранов привычно отметил, как вздыбилась шерсть на ее загривке, мигом отросли когти и клыки и блеснул отраженным светом зеленый нечеловечий глаз.