Шрифт:
– Что значит «чужаков»?
– Ну, этих – низкорослых, которые теперь расплодились в наших краях.
– Я все еще не понимаю, о ком ты говоришь, – пожал плечами Галлен.
– Про гномов, ваше благородие.
– Ах вот ты о чем! Нет, ни одного не попалось. А что, у вас их много?
– Дык повсюду наниматься идут! И за скотиной ходить, и заборы чинить, и крышу. А теперь уже и в поле просются!
– Чем же это плохо?
– А то плохо, ваше благородие, что они, сказывают, детей воруют.
Во дворе снова залаяла собака, и опять крестьянин привстал, но потом сел на место и, отпив половину кружки, сказал:
– Я так понимаю, ваше благородие, что всякий народ должен жить на своей земле. Сегодня к нам гномы придут, а потом кого ждать – орков? А ведь они близко, дней семь верхом, и вот они – истланские поселения у самого моря. Вам их видеть приходилось, ваше благородие?
– Гномов?
– Нет, истланских орков?
– Только издали.
– Вот! – крестьянин поднял к потолку указательный палец. – А близко-то они так лицом страшны, что даже и не подходи! Ездили мы как-то с мужиками за рыбой вяленой с обозом, так потом рады были, что ноги унесли!
– Обманули вас?
– Да если бы обманули! Так нет, все отдали сполна, да только шутили все страшно, дескать, съедим вас и рыба у нас останется. Как вспоминаю, до сей поры жутко делается.
Хозяин залпом допил пиво, и стало так тихо, что слышно было, как дышит стоявшая у стены работница.
Постоянные подмигивания Ригарда взволновали ее, и она, разрумянившись, теребила край цветастого фартука.
Снова залаяли собаки, сначала далеко, а только потом и во дворе.
– Ну все, это они, – со вздохом произнес хозяин, поднимаясь.
– Кто «они»? – спросил Галлен.
– Да ходит тут один, из деревни, то поросенка заберет, то пива бочонок ему подай. Но вы не беспокойтесь, ваше благородие, я ему отдам, и он уйдет, так что неделю его не увидим.
Хозяин вышел в сени, следом выскочила хозяйка, выговаривая мужу, словно он был виноват в еженедельном откупе.
Собака во дворе стала рваться с цепи, кто-то, видимо та же хозяйка, потащил ее куда-то за дом, а хозяин стал вести переговоры с вымогателями.
До постояльцев в доме доносились его высокий оправдывающийся голос и бас вымогателя, который, судя по всему, требовал добавки к своей обычной добыче.
– Давай сюда своего важного гостя, небось у него-то денежки водятся! – потребовал вымогатель.
Клаус с Ригардом переглянулись, ожидая распоряжений от хозяина, однако Галлен лишь вздохнул и, поднявшись, вышел из дома, придерживая меч за ножны.
– Ой, чего там сейчас будет! – вскрикнула работница и побежала в другую комнату.
– Пойдем, может, помочь придется, – сказал Клаус, и они с Ригардом выскочили на крыльцо.
Однако приятели опоздали. Два человека лежали один поверх другого, а испуганный хозяин стоял возле них, держа лампу.
– Ну и что теперь с ними делать, ваш благородие? – спросил он дрожащим голосом.
– Не знаю, – пожал плечами Галлен. – Можешь за забор вынести, а можешь в речку бросить. Сам решай, а нам покажи комнату, где мы спать будем.
84
Дом свинаря был большой, Галлену, как важному гостю, выделили отельную комнату, а Клаусу с Ригардом досталась проходная, перед комнатой их хозяина. Выданный им тюфяк оказался набит свежим сеном и не колол бока, как тот, на котором они спали в гостинице. Вскоре после того, как все улеглись, Галлен вышел по нужде, а когда возвращался, Клаус не удержался от вопроса:
– Ваше благородие, а вы тех двоих зарезали?
– Зарезал? С чего ты взял? Это всего лишь деревенские дураки, я просто дал им по разу в морду. А оружие в споре нужно обнажать лишь перед дворянином либо когда велика опасность…
Сказав это, Галлен ушел в комнату, плотно притворив дверь.
Приятели какое-то время лежали молча, затем Ригард шепотом позвал:
– Слышь, Клаус?
– Чего?
– Меня девка ихняя, работница, в сенной сарай звала.
– Ну и ступай, – сказал Клаус, зевая.
– Я один побаиваюсь…
– И чего?
– Пошли вместе!
– Нет, не пойду. Она тебя одного звала, ты и иди.
– Да ей, думаю, все равно.
– Это ты так думаешь, а как заявимся, она тебя приласкает, а мне коромыслом по лбу. Нет, не пойду.
Клаус повернулся на бок и постарался уснуть. Это было не так просто, царапины и порезы все еще болели, а днем, когда он вспотел на дороге, и вовсе жгли огнем.
Клаус уже совсем засыпал, когда ему почудилось, будто Ригард снова о чем-то спрашивает, но дрема оказалась сильнее, и он окончательно погрузился в сон.