Вот я иду в школу, первый раз в первый класс, но почему-то вместо пожилой добродушной Марь Иванны вижу сухонького старикашку в лиловом камзоле и пропахшем мышами парике.

— Не выучишь к завтрашнему занятию, поставлю на горох, — угрожает учитель.

Он не обманет, обязательно выполнит обещание, и на моих коленках надолго останутся отметины от сухих горошин.

Первое свидание. Девочка с большими, похожими на бабочку бантиками и глазами цвета ясного и чистого неба, которую я провожаю после школы, любезно разрешает нести ее портфель. Он из розовой кожи, с кармашками для пенала и металлическими бляшками замка. Я горд и доволен собой.

И вдруг — будто вспышка молнии.

Дождь. Тучи, затянувшие всю небесную гладь. Я прячусь под навесом, и капли гулко барабанят по крыше. Рядом смущающаяся белокурая девчушка в сером домотканом платьице и переднике с вышитыми узорами. Ее волосы пахнут сеном, а губы — свежестью. Она готова на все, послушна любому моему… нет, не приказу, слову. Обычному такому слову, в которое не надо вкладывать ни угрозу, ни просьбу. И я знаю и в то же время не знаю, как ее зовут.

Я испугался: неужели пройдет еще немного времени и я все забуду? Душа растворится в чужой, я потеряю себя? Это, пожалуй, хуже, чем смерть.

Внутри эхом отозвался Дитрих. Кажется, он с удовольствием придет мне на смену. Может, это и произойдет в итоге? Душа курляндца одержит верх над моей. Я растворюсь в небытии, уйду на вторую роль или просто не стану существовать. Был такой Игорь Гусаров, и все… Весь вышел. Что в родном двадцать первом веке, что в восемнадцатом. История войдет в обычное русло. Нам надают по усам под Крымом, Елизавета свергнет законного императора, все будет зря…

Сзади послышался шорох. Я обернулся.

— Не спится, фон Гофен?

Из темноты вынырнул дежуривший ночью капитан-преображенец Иван Круглов — невысокий, худощавый, с узким лошадиным лицом англичанина. Интересно, откуда в наших пенатах столь по-европейски породистые человеческие особи?

— Да так, — неопределенно протянул я. — Не хочется.

— Завидую вам, барон. Мне вот спать сегодня по должности не положено, а глаза сами слипаются, — зевая, посетовал Круглов. — Дозволите погреться?

— Конечно. Подсаживайтесь.

Он протянул руки к костру.

— Ненавижу эти края. Все не по-людски. Днем жара, ночью холод собачий.

— Приходилось бывать здесь раньше? — спросил я скорее для поддержания разговора.

— А как же, — кивнул он.

— Опытом не поделитесь?

— Да нечем мне делиться. Давно это было. Так давно, что кажется, будто и не со мной.

— Очень жаль.

— Не жалейте, фон Гофен. Опыт — дело наживное. Приходит вне зависимости от нашего желания. Батька мой когда-то еще при Софье Азов приступом брал, весь раненый да больной воротился. Сказывал: степь, она такая, сама в руки не дается. Ее твердой силой взять можно, да и потом пальцы не разжимать, иначе утечет, будто водица.

— Если мы пришли сюда, то раз и навсегда, — глядя на дымок, тянущийся от костра, произнес я.

— Правильно говорите, господин адъютант. — Круглов раскурил трубку, стал попыхивать, будто паровоз. — Вот уж чего я на дух не переношу, так это дорогу. Силы-моченьки уже никакой нету, по делу настоящему начинаю скучать. Так тягомотно становится. Скорей бы в Азов попасть, надоело по степи мотаться. Хотя и там такая жизнь пойдет, только держись.

И вдруг он резко сменил тему:

— Барон, а вам никогда не приходила в голову мысль: а зачем нам все это?

— Простите, не понял… — опешил я.

— Постараюсь объяснить. — Круглов задумался, потом начал говорить медленно, почти нараспев: — Зачем нас, русаков, понесло в эти чужие для нас степи? Неужто своих земель маловато? Крути не крути, а дел недоделанных и на родине полно, а мы, заместо того чтобы ими заняться, на турок воевать идем.

Я мысленно присвистнул. Вопросы Круглов задал правильные, вот только ответы на них дать не так просто, как кажется. Бессмысленно рассказывать о государственной целесообразности тех или иных действий. Круглов смотрит на ситуацию с точки зрения обычного человека, пусть даже облаченного в офицерский мундир. По-своему он прав. Территории у России и без того огромные, людей на них мало. Сколько земель заброшено по разным причинам, а на тех, где худо-бедно теплится жизнь, бардака по самое горло. Закатывай рукава и наводи порядок.

Но ответ на его вопрос у меня был. В чем-то основанный на интуиции, в чем-то — на глубокой вере.

— Да как вам сказать, господин капитан… Мы здесь для того, чтобы наши дети, внуки и правнуки могли гордиться.

— Гордиться? — удивленно вскинулся Круглов. — Чем же, позвольте узнать?

— Простите за патетику, господин капитан. Великой родиной и великими предками. И еще для того, чтобы нас не схарчили. Империя жива до тех пор, пока расширяется. Стоит остановиться, перевести дух, отказаться от прошлого и… — Я вспомнил страну, в которой родился и которой почти не помнил, и продолжил фразу: — И тогда будет плохо, господин капитан.