— Я знаю, что они сделали, — громко и четко произнесла Эста.

Урджин понимал, насколько ей тяжело, но помочь в данной ситуации ничем не мог. Он обнял ее за плечи и сжал в своих руках.

— Возможно, кто-то остался жив?

— Они пришли в полдень. Никто не ожидал появления чужаков посреди дня. Люди, высокие крепкие навернийцы в костюмах с измазанными лицами ворвались в поселок, словно из ниоткуда. Они не сразу стали убивать. Им нужна была я. Они пообещали, что если я выйду, они никого не тронут. Но я не вышла. Не потому, что боялась. Просто я понимала, что никого не спасу. Я знала, зачем они пришли. Навернии нужна была война. Они провоцировали нас не однократно, однако Олмания строго придерживалась подписанного договора. Мое присутствие в поселении полукровок на Навернии не оставило бы Наубу ни единого шанса.

Эста глубоко вздохнула и едва слышно продолжила:

— Ты когда-нибудь стоял на земле, пропитанной кровью? Она словно грязь, только не красная, а бурая, и знаешь, что хуже всего? Она теплая. Ноги проваливаются в нее, и ты всем телом ощущаешь смерть под собой. И тела. Обезглавленные, без рук и ног, обожженные. Дети, женщины, все вперемежку. А знаешь, что было самым невыносимым? Я слышала, как их убивали. Я все слышала, каждый вскрик, каждый вопль. Они не просили пощады. Они все знали, что меня следует искать в доме родителей Аликена. Но они молчали, сознательно принося себя в жертву. Аликен с друзьями вернулся домой слишком поздно. Зафир уже нашел меня. К тому времени я смогла выйти из укрытия. Помню только, что брела куда-то, пока не услышала чей-то всхлип. Это был Таймо. Он задыхался под тяжестью тела убитой матери. Ребенок был ранен, и как только я достала его, потерял сознание. Это произошло семь лет назад, на следующий день после нашей не состоявшейся свадьбы. Тридцать восемь жизней, принесенные в жертву моей собственной глупости. До того дня я не смела и носа показать на Навернии. Я только переписывалась с олманскими поселенцами, но отчетливо помню, как сказала Стефану: "Теперь я под защитой Доннары. Навернийцы закроют глаза на мое вторжение. Они ведь не захотят выяснять отношения с Фуиджи". Я была зла. Ни на советника, который только и пытался, что спровоцировать меня своими оскорблениями, ни на твоего отца, который вообще не был в восторге от этого брака, я злилась на тебя, своего мужа, который с легкостью открестился от меня. Я ненавидела тебя, Урджин. В глубине души я хотела, чтобы у тебя возникли крупные неприятности, и причиной их непременно должна была стать я. Я хотела отомстить за унижение. Пусть даже таким способом. Это было глупо. Я не подумала о том, что ни Фуиджи, ни тем более ты не станете защищать Олманию. Эта мысль пришла мне в голову слишком поздно, вместе с теми чужаками и смертью, которую они принесли с собой.

Урджин не знал, что сказать. Он вспоминал те отрывочные видения, которыми с ним поделился Зафир. Тоненькая, хрупкая девочка с длинными фиолетово-черными волосами и огромными сияющими глазами из последних сил несла на своих руках ребенка, утопая босыми ногами в грязи. Он стал причиной этого. Человек, который никогда не был с ней знаком, который вообще не имел отношения к распрям между этими двумя мирами. Молодой самодовольный парень, которому было глубоко наплевать на нее и ее чувства, и который не исполнил свой долг только потому, что в его постели валялась слишком красивая женщина.

Урджин не помнил, когда повзрослел и осознал, что в прошлом нельзя было поступать так опрометчиво, что на его плечах лежит нечто гораздо большее, чем обязанности по отношению к наследнице Олманского трона. И вот теперь она раскрывает перед ним душу и напрямую говорит о своей ненависти. Урджину стало нестерпимо больно. И он не мог понять, отчего: то ли от того, что оказался косвенной причиной гибели тех людей, или от того, что она до сих пор может ненавидеть его.

— Ты по-прежнему хочешь мне отомстить? — спросил он. — Поэтому ты спишь со мной?

Эста медленно повернулась к нему лицом, занесла руку и со всей силы ударила по лицу. Голова Урджина отклонилась в сторону, а челюсть свело судорогой.

— Прости меня, — тут же извинился он.

Урджин протянул руки, чтобы обнять ее, и вопреки его ожиданиям, она позволила ему это.

— Я знаю, что оскорбил тебя, как только мог. Но ты должна понять, что во всем случившемся нашей с тобой вины нет. Да, ты поставила под угрозу жизни тех людей, и они добровольно пошли на это, ведь никто из них не выгнал тебя из поселения.

— Нет, не выгнал.

— Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, но я искренне этого хочу. Прости меня, — вновь повторил он.

Она подняла голову и посмотрела на него своими заплаканными глазами. Урджин в этот момент готов был разнести весь мир на куски, только бы стереть с ее лица это выражение абсолютной безысходности. Он понял, что будет заботиться о ней всегда, что будет хотеть ее изо дня в день на протяжении всей своей жизни, что только рядом с ней он чувствует себя непобедимым и уязвимым одновременно. Он любит ее — это совершенно ясно, но любит ли его она? А что, если нет? Если ей он рано или поздно наскучит, и она найдет утешение с кем-нибудь другим? Урджин рассмеялся в сердцах. Ему столько лет было наплевать на чувства других женщин, и на Клермонт среди них в первую очередь, что сейчас было бы вполне справедливо, если бы она, в конце концов, бросила его.

— Ты просишь о том, что сейчас не имеет значения. Нам не вернуть всех этих людей, и моя уязвленная гордость не стоит ни одной из этих жизней. Нам следует приземлиться и похоронить погибших, как подобает.

На плече Урджина расползлось мокрое пятно. Эста плакала молча. И ему оставалось только одно: крепче прижать ее к себе и шептать на ухо, что все будет хорошо.

Корабль Эсты и Урджина с наемниками приземлился в низине между холмов, окружавших поселение. Сканирование тепловизором ни к чему ни привело: вокруг было все еще слишком жарко, чтобы прибор смог хоть что-нибудь различить. Первыми высадились наемники. Они прочесали весь поселок, и кроме обгоревших тел жертв, ничего не нашли. Следом за ними отправились Эста и Урджин. Эста знала, куда следует идти. Первым она намеревалась похоронить Таймо.

По выжженной земле было легко идти. Но тягучий смрад какой-то сгоревшей химии и пластмассы вперемежку со сладковатым запахом горелой человеческой плоти, делали этот путь неимоверно долгим.

Она держалась из последних сил, но когда вошла в полусгоревший дом и увидела маленькое тельце, лежащее на полу в луже собственной крови, истошно завопила. Она упала на колени перед неподвижно лежащим мальчиком и разразилась слезами. Она вздымала свою голову к небу, словно прося кого-то о помощи, но не получая ответа, вновь склонялась вниз.