Всё замерло. Теперь выводил свои рулады один лишь соловей. Над ним, меж тёмных крон, постепенно темнело оранжевое городское небо…

'Насть', - глухо позвал он.

'Ты нашёл, наконец, что сказать мне?' — отозвалась она.

Зря. Зря — так. Но он был мужчиной. А она привыкла так разговаривать с мужчинами.

'Я не искал'.

Пауза.

'Я просто помнил'.

'Ты помнил — что? Меня ведь ты не помнил…'

Ой!

Она замерла в испуге.

По левой штанине его джинсов деловито ползла божья коровка. На полпути она остановилась, расправила крылышки и пропала.

'Ты не вернёшься, сказала ты тогда'.

'Ты меня не любишь, сказала я тогда тоже'.

Боже, зачем она упрямится! Ведь все эти годы она ждала его!

'Да. Ты сказала так…'

Он помолчал.

Она сняла ладонь с его глаз.

Он взглянул на неё чёрными колодцами зрачков.

'Ты была права. Я не чувствовал боли тогда, в Серебряном бору. Я чувствовал потерю, но не было боли. Я словно сидел на чужом месте в кино, и тут пришёл контролёр и согнал меня. Я освобождал место возле тебя тому, кто мог любить тебя сильнее. До боли'.

В душе у Анастасии что-то упало. Словно давно накренившийся, стоящий на двух ножках сервант. Посыпались осколки.

'Мне казалось, что и ты не меня любила. А то, что создала из меня в своём воображении. Любила мечту свою… Поставила меня на определённое место в душе… а место оказалось чужое…'

Какие же мужики дураки! Даже самые проницательные!

Он… да, он верно уловил то, что было в ней вначале. Да, она немножко создала его в себе — и затем завоёвывала шаг за шагом.

Вот только в ходе битвы нападавший сам постепенно становился жертвой. Война шла по обе стороны фронта — оказалось, она завоёвывала место и в своей душе. Ему. Для него. И когда они расстались, именно её душа осталась оккупированной…

'Поэтому ты постарался забыть меня'.

Господи, ну кто её за язык-то тянет?

'Я не старался, — торопливо ответил он. — Из всех девчонок по институту в памяти сохранилась ты одна. Ты только далеко спряталась…'

'Так далеко, что ты не сразу узнал. Хотя смотрел прямо на меня, когда разговаривал со своим другом…'

Он усмехнулся — осторожно, чтобы не задеть.

'Глаза были повернуты вовнутрь, только и всего. Проблемы у нас'.

Помолчали. Казалось, он подыскивал слова.

'Я побежал тогда за тобой. Я быстро остыл. И побежал искать тебя. Но не нашёл. Хотел подойти на следующий день. Но подумал, что так лучше. Я не был готов к любви, а ты могла ещё встретить своего принца. А я им не был. На яхте с алыми парусами я был бы в лучшем случае боцманом. Зачем возвращаться? Чтобы принести разочарование, раскаяние? Ведь я сидел на чужом месте. И однажды ты это поняла бы. И до конца жизни мучилась сознанием совершённой ошибки?

Глупое положение… А ты знаешь, я не люблю глупых положений…'

Эх, разлетелись осколки из серванта… Для чего он это снова говорит? Чтобы оправдать новый свой уход? Вот сейчас, через минуту?

'Пошли', - сказала она.

'Подожди капельку', - положил он руку ей на руку.

'Одно слово ещё', - сказал он.

'Я все эти годы не заглядывал в карман. А сегодня вдруг увидел, что тот билет в кино был в нём. Все эти годы лежал. Я зря испугался контролёра. Я ошибался. И уступал неведомому другому своё место. Своё. И только сегодня я это увидел…'

Настя сидела, замерев.

'Ты сказала тогда: 'Ты не вернёшься…'

Настя, я вернулся'.

Она вздохнула.

'Ты знаешь, сколько серий прошло в том кино, пока ты не заглядывал в свой карман?' — спросила она.

'Настя…' — сказал он.

'Настя, — повторил он. — Настя, позволь мне вернуться…'

Х.3.

Осколок стакана мерцал уже не просто завораживающе — маняще. Казалось, вокруг искорок на нём разливалось сияние, словно они становились всё ярче, выдувая из себя растущий ореол.

И они затягивали, эти искры. Переливались, перебрасывались друг с другом мячиками цветов, словно им становилось веселее от того, что они росли и росли. Они торопились стать взрослыми. И подмять мир под себя. Точно так же, как подминает его каждое новое поколение людей.

И ещё… они подминали под себя Анастасию, её сознание. Это был настоящий гипноз, морок какой-то — только не подавляющий, а, казалось, расширяющий сознание. Сознание, которое росло вместе с огоньками. Расправляло себя, словно надувающийся детский мяч, маленький и сморщенный вначале, но постепенно превращающийся в большой, гладкий, цветной шар. Сознание уже как будто и не было с ней, с Анастасией. Оно уже охватило всю ванную и готово было расширяться дальше, уходя за потолок, за крышу, в небо, в облака, истощавшие себя дождем уже третьи сутки, -