– Руку, руку давай, герой.

– Измажу, - стол был застелен тонким полотном, все того же чисто белого цвета, а рука вся в крови.

– Ничего, постирают, - отозвался Карл. Он снял пиджак, закатал рукава рубашки и, насвистывая под нос какую-то веселую песенку, мыл руки. Потом долго и тщательно - Вальрику показалось, что слишком уж тщательно - вытирал их. Потом раскладывал на длинном, почти бесконечном подносе из блестящего металла такие же блестящие инструменты, чем-то похожие на те, которыми пользуются палачи… Вальрик наблюдал за приготовлениями равнодушно, больше всего хотелось закрыть глаза и поспать. Ну и еще убрать испачканную кровью скатерть, потому что красное пятно на белом фоне совершенно не вязалось с этим чистым блестящим белым миром.

– Больно?
– Карл слегка нажал на руку чуть выше раны. Нажатие Вальрик почувствовал, а боль - нет. Он отрицательно покачал головой, и вице-диктатор удивленно хмыкнул и, сжав руку в другом месте, на этот раз чуть ниже, спросил.

– А здесь?

– Тоже нет.

– Что, совсем не больно?

– Совсем.

– И давно?

– Давно. В Святом городе, когда… допрашивали, - слово «пытали» показалось Вальрику неприятным.
– Сначала было больно, потом боль исчезла и все.

– Бывает, - ответил Карл.
– Что ж, в данной ситуации оно и к лучшему, обойдемся без наркоза.

И включив круглую лампу, свет от которой был настолько ярким, что Вальрику пришлось зажмуриться, Карл склонился над раной.

– Ну, пациент скорее жив, чем мертв, в следующий раз, когда соберешься с кем-нибудь… потренироваться, будь добр, помни, что кости, они ведь не железные… особенно если по старому и плохо заросшему…

Вальрик кивнул. Сидеть с закрытыми глазами было приятно. Затылок опирался на выложенную плиткой стену, а сквозь сомкнутые веки пробивался свет от лампы, чуть розоватый и нисколько не раздражающий. Вальрик ощущал прикосновения Карла, холодные инструменты, раздирающие рану, и свет, нагревающий кожу. Ощущений было много, а вот боли не было.

Вальрик не знал, сколько времени прошло с начала операции, он просто сидел, прислонившись к холодной стене, и думал о том, как сказать Илии, что он не хотел убивать Тита.

– Пару дней с гипсом походишь, а там посмотрим, - голос Карла вывел из задумчивости. О чем он говорит? Гипс? Наверное имеется в виду эта белая твердая повязка, плотно обхватывающая руку.

– Спасибо.

– Пожалуйста, - вице-диктатор снова мыл руки, в умывальник стекали мутные розовые струи воды, а пятно на скатерти выглядело огромным. Неужели в нем столько крови.

– И вот еще, князь, я понимаю, что ты храбрый и все такое, но во-первых, прятать полученную рану, надеясь, что заживет само - крайне глупо. И во-вторых, я конечно в полной мере отвечаю за свои действия и мысли, но запах свежей крови… несколько выбивает из равновесия. Ты понимаешь, о чем я?

Вальрик кивнул.

– И, в-третьих, хотелось бы надеяться, что для своих тренировок впредь ты будешь выбирать противника более соответствующего твоему опыту. Слуг, как ты, наверное, заметил, здесь немного.

– Я прошу прощения и…

– И готов принять любое наказание. Уже слышал. Относительно наказания я подумаю, а пока - свободен.

– И что мне делать?
– Вальрик был готов к чему угодно кроме этого почти равнодушного «свободен», оттого и спросил. А вице диктатор, поправляя пиджак, ответил:

– Ну, не знаю. Завтра решим.

Фома

Жизнь в замкнутом пространстве базы отличалась упорядоченностью и унынием, причем второе являлось естественным итогом первого. Подъем - завтрак - комната - обед - комната - ужин - комната. Четыре стены, белый потолок, белый пол. Жесткий стул и кровать, на которой нельзя лежать днем. Фома все никак не мог понять, почему же нельзя. Ильяс от вопросов отмахнулся, ему вообще было не до Фомы, вечно занят, вечно спешит или отговаривается спешкой.

В этой чертовой комнате Фома изучил все, начиная с едва заметной трещины в левом верхнем углу, заканчивая темным пятном на сером покрывале, пятно крошечное, пальцем закрыть можно, но вместе с тем оно выбивалось из серой упорядоченности окружающего пространства.

– На базе должен быть порядок, - в сотый раз повторил Голос.

Фома же в сотый раз попытался отмахнуться от незваного собеседника. Хотя кроме Голоса с ним никто не заговаривал, люди, работающие на территории базы, Фому не замечали. Он пытался заговаривать сам, здоровался, но они, вежливо кивнув в ответ, проходили мимо.

– Дело в секретности. Разговаривать с тобой запрещено.
– объяснил голос.

– Почему?

– Потому, что есть правила, которые нужно соблюдать. Ты пока не понимаешь, ты даже не пытаешься понять, хотя следовало бы. Нельзя существовать вне социума, ты пока не готов это признать.

– Кто ты?
– Вопрос Фома задал даже не в сотый - в тысячный раз, и снова никакого ответа. Голос очень любил обсуждать поступки Фомы, тогда как о себе говорить не желал. А возможно, на самом деле его и не существовало.