Обычно я добрый и пушистый, если против шерсти не гладят. А тут прямо как озверином обожрался. Если такая пьянка пойдёт и дальше, выведу из строя все уцелевшие караваны станции.

Так себе перспективы. Мне же ещё возвращаться надо. Здесь не грохнут, так на следующей приголубят. Дружки убитых уголовников почти наверняка озаботятся приготовить алаверды.

Сделав нужные выводы, я решил не доставлять недоброжелателям удовольствия поквитаться со мной и попытался удрать из изолятора, благо дверь оставалась открытой. Вытащу Лило и бочком-бочком в сторону туннеля, там, глядишь, что-нибудь и придумаем. Не мытьём так катаньем преодолеем посты, добежим до соседей. Может они более вменяемые.

Но судьба как это часто бывает, посмеялась над моими планами. В изолятор ввалилась куча вооружённых до зубов людей, они быстро оценили ситуацию и, догадавшись, с какой такой стати на полу валяются двое поисковиков, приняли необходимые меры.

Чтобы отправить меня на боковую, понадобилось всего лишь почти неуловимое движение прикладом. Всё что я успел увидеть перед тем, как провалился в абсолютную темноту, это разъярённые лица аборигенов. Большой популярностью мне здесь теперь не пользоваться. Это факт. Самый фактический из мне известных.

Сколько я провалялся без сознания, сказать сложно. Не догадался перед тем, как закатить глазки хотя бы мельком посмотреть на циферблат. Старею, наверное.

А очнулся я оттого, что беззубая толстуха, очевидно убиравшая в изоляторе, окатила меня ведром холодной как сердце Снежной Королевы воды. Будь эта мегера в одиночестве, я бы быстро объяснил ей, что и почём, но она явилась в компании сразу двух дуболомов, тупых вроде сибирского валенка, но очень и очень сильных.

— Хорош валяться, браток, — попросил один из них. — Видишь, женщина пришла: подметёт тут, полы помоет. Уважь чужой труд, браток.

— Да без проблем, — сказал я поднявшись. — Могу даже выйти.

Башка гудела как церковный колокол. Глаза так и норовили собраться в кучу. Но вроде не подташнивало, так что есть надежда, что до сотрясения мозга не дошло. Ну, хоть какие-то положительные моменты на сегодня. Куча минусов в итоге даст хоть слабенький, но всё же плюсик.

— Выйти?! — усмехнулся всё тот же дуболом. — Слышь, ты ваще, даёшь!

Его напарник пока помалкивал, судя по виду его могли и не обучать человеческой речи. Зачем говорить с такими-то кулаками!

— Ага, выйти, воздухом свободы подышать, — пояснил я.

— Ничё, скоро надышишься, — заверили меня. — У нас ваньку валять не принято.

— Я есть хочу: у меня с утра маковой росинки во рту не было, — предупредил я.

— Здесь закон простой: кто не работает, тот не ест. Ты, браток, ещё пальцем об палец не ударил, а о жратве спрашиваешь. Нехорошо это.

— Разве? Голодом морить — вот что нехорошо, — заметил я.

— Не боись, будет тебе хавчик. Мы собственно за тем и пришли. Пошли с нами, пайку будешь свою зарабатывать.

— Это типа общественных работ что ли, — догадался я.

— Вроде того. Ты вроде мужик не слабый, так что горбом поработаешь. Помахаешь киркой маненько, зато потом будешь хавать с полным на то основанием. Когда еда заслужена, она в два раза вкусней кажется.

— Э, мы так не договаривались, — произнёс я. — Нашли дешёвую рабочую силу! Мне вообще-то на Центральную надо, и чем быстрее, тем лучше, а я и без того у вас застрял. Может ну их, к такой-то матери эти работы?

— Ты не рассуждай, давай, топай, — предупредительно рыкнул разговорчивый дуболом.

— А как же… — я оглянулся в сторону женской половины.

Дуболомы разом хмыкнули.

— За девку не переживай, ей тоже применение найдётся.

— О'кей, парни, — вздохнул я. — Только предупреждаю заранее: яйца берегите. Без них плохо будет.

— Ты бы о своих лучше заботился. Есть у нас двое, которые с удовольствием тебе их отрежут, — сказал дуболом, намекая на Гену со Славой.

С десяток работяг согнали к небольшому ответвлению основного туннеля. Мужики были невыспавшимися, злыми.

Громко матерились, насылая проклятия на начальство, жадно докуривали чинарики или украшали плевками стены.

— Привет стахановцам! — поприветствовал я собравшийся трудовой люд.

Внимания на меня не обратили. Я сообразил, что народ тут подобрался сплошь и рядом из провинившихся обитателей станции. Штрафники. Видимо Ашот Амаякович верил в исправительную силу труда, хотя подавляющее большинство морально «горбатых» исправят разве что могила да лопата по хребтине. О последнем способе я упомянул не спроста, ибо трудовое перевоспитание началось с раздачи шанцевого инструмента. Штрафникам выдали кирки и совковые лопаты, а меня, как самого представительного и крепкого поставили в пару с лопоухим и не сильно хлипким мужиком таскать носилки.