— Повернитесь на спину и приспустите трусы.

Назаров-второй молча повиновался.

А его однофамилец, переселившийся вчера вечером в угол, уткнулся в подушку и, задыхаясь от смеха, прислушивался, как охал и кряхтел сосед от болезненного, но, впрочем, невинного по своему действию укола…

Но настала и его очередь.

Сестра приказала Назарову-первому надеть пижаму и следовать за ней. Они долго шли по длинным коридорам, куда-то поднимались и опускались по лестницам, пока не очутились в подвальном помещении, над входом в которое висела табличка «Лаборатория».

Пожилая женщина усадила Назарова на стул и, подав ему длинный резиновый шланг, коротко сказала:

— Глотайте.

По своей природе Назаров-первый не был брезгливым, но запаха резины не переносил совершенно. Он почувствовал, как что-то нехорошее тяжелым комком подкатывает к его горлу. А женщина торопила:

— Глотайте же, наконец!

Назаров судорожно вцепился зубами в шланг…

— Да не жуйте вы резину, а глотайте, я же, кажется, русским языком вам говорю. Вот взяли все в привычку шланги жевать, будто телята. Жуют и жуют… Так на вас инвентаря не напасешься… Глотайте!

…В палату Назаров-первый вернулся бледный и осунувшийся. Пользуясь отсутствием своего соседа, он опять передвинул кровати, решив, что лучше уж терпеть уколы, чем снова глотать какую-нибудь гадость.

И опять равновесие как будто восстановилось. Но ненадолго. Однажды, когда Назаров-первый находился в палате один, его позвала няня.

— Ты, милок, Назаров будешь? Так вот тебя там внизу какой-то гражданин дожидается…

Удивленный Назаров спустился вниз. В слабо освещенном вестибюле его заключил в объятия какой-то толстяк и громко, с причмокиванием, облобызал.

— Ну, как живешь-можешь, дружище?

Назаров пожаловался на расшатавшиеся нервы.

— Не говори, друг, не говори, нервы у нас у всех просто никуда! А я вот с печенью мучаюсь, узнал, что ты тоже в санатории, и решил навестить. Как там Петя, все сидит?

— Да нет, уже ходит.

— Свободно?

— Ну, не совсем свободно, иногда то за стул уцепится, то за шкаф.

— Болен, что ли?

— Слава богу, здоров. Но ведь не сразу же ребенок…

— Погоди, да ты какого Петю имеешь в виду?

— Как какого? Внука, конечно, своего.

И тут выяснилось, что толстяк приходится дальним родственником Назарова-второго и интересовался судьбой его племянника Пети, попавшего в каталажку за кражу.

Пришлось Назарову-первому извиниться и пойти на розыски своего соседа по палате. Поднимаясь по лестнице, он нещадно клял судьбу и ожесточенно стирал со щек следы поцелуев, которыми наградил его мнимый любвеобильный родственник…

Создавшееся критическое положение стало предметом разбирательства на общесанаторной летучке.

— В палате номер четыре, — говорил главный врач санатория, — оказались однофамильцы. Нестеровы, что ли…

— Назаровы, — хором подсказало собрание.

— Да я и говорю, Назаровы, — продолжал главный врач. — Средний и младший медицинский персонал путает их, отчего назначения врачей идут не по назначению. Происходят недоразумения с анализами и исследованиями, что еще больше затуманивает клиническую картину заболеваний обоих больных и тормозит их скорейшее излечение. Создавшийся конфликт можно было бы ликвидировать расселением Назаровых, но при нынешнем наплыве отдыхающих не вижу возможности… Поэтому предлагаю персоналу усилить внимательность и, если хотите, бдительность…

И бдительность была повышена, в этом вскоре убедились оба Назарова.

Когда Назаров-первый на следующее утро возник перед сестрой, отпускающей водные процедуры, то она потребовала, чтобы тот подтвердил, что он именно Николай Иванович Назаров, а не замаскированный Федор Федорович Назаров. И положение Николая Ивановича оказалось тем более затруднительным, что он стоял перед сестрой гол как сокол и в качестве единственного удостоверяющего его личность документа сжимал в руках лохматое полотенце.

А Федора Федоровича засекли на крыше санатория, в солярии.

— Больной Назаров, встаньте с лежака и немедленно спускайтесь вниз! — распорядилась дежурная медицинская сестра. — При вашей повышенной возбудимости находиться под солнцем равносильно самоубийству.

И сколько Федор Федорович не доказывал, что чувствует себя на воздухе великолепно, что повышенной возбудимостью страдает не он, а его сосед по палате Николай Иванович, — сестра изгнала его из солярия так же решительно, как Иисус Христос изгонял из храма нечестивых торгашей.