— Послушайте, Синтия... вы так изменились.

— И я жертвовала деньги, знаете ли.

— Только что вы были такой старой, старой и печальной.

— На спасение орлов и китов, голодающим африканцам.

— А теперь вы совсем не старая. Клянусь, на вашем лице нет ни морщинки. Вы выглядите как ребенок.

— Господи.

— Я удивлен; что вы дошли до этого так поздно.

— Господи,господи.

— Слишком поздно.

Большим пальцем он переставил селекторный

переключатель на затворе в другой режим, полуавтоматический, потому что ему требовался только один патрон. Через крохотную комнатушку выстрелил ей в лоб.

И действительно, в самом конце лицо у нее стало будто у ребенка, но ненадолго.

Крайт отступил на шаг и закрыл дверь туалета.

Сварив ещё горячего шоколада и поджарив два гренка из корично-изюмного хлеба, вновь сел за стол. Все было вкусно, но он не чувствовал того же уюта, что и раньше. Не мог вернуть прежнее настроение.

Согласно настенным часам, ждать курьера с одеждой ему осталось час и двадцать минут.

Он только бегло осмотрел дом. Так что теперь мог провести более тщательное обследование.

Невероятно, но из гостиной донесся мужской голос:

— Синтия. — И тут же снова: — Синтия? — Шаги приблизились.

Улетевшая в Нью-Йорк Тереза Мендес жила в одной половине двухквартирного дома. Запасной ключ она хранила в сейфе для ключа с наборным замком, который крепился под сиденьем стула из красного дерева, стоявшего во внутреннем дворике.

Линда первой вошла в дом через кухонную дверь. Достала пистолет из сумочки и положила на стол для завтрака. Дорожная сумка и сумочка отправились в раковину, обсыхать.

Тим с отвращением смотрел на лужу, которая собиралась у его ног.

— Ну вот, устроили потоп.

— Я принесу полотенца. — Она сняла куртку, кроссовки, ушла из кухни.

Тим чувствовал себя крайне неловко, казался себе большой губкой, которая впитала в себя дождь, а теперь вот выдавливала его из себя.

Вернулась Линда, босиком, в халате, с одеялом и стопкой полотенец, положила все на столик рядом с ним.

Раздвинула пару складных дверей, за которыми оказалась ниша со стиральной машиной и сушилкой.

— Раздевайся, одежду брось в сушилку. Одеяло используй вместо халата.

Она взяла одно из полотенец, подошла к раковине, начала вытирать дорожную сумку.

— У меня будет право на уединение?

— Думаешь, мне не терпится взглянуть на твой голый зад?

— Возможно. Что я вообще о тебе знаю?

— Я поднимусь наверх, быстро приму душ.

—У меня есть чувство собственного достоинства.

— Это я заметила первым делом, сразу после твоей огромной головы. Сколько времени мы будем здесь в безопасности?

— Я бы не задерживался дольше двух часов. Лучше девяносто минут.

— Здесь тоже есть ванная, если ты хочешь принять душ. Рубашку и джинсы, когда они высохнут, мы сможем погладить.

— Мне как-то не по себе.

— Обещаю, что подглядывать не буду.

— Я про другое. Использовать вот так дом незнакомого человека.

— Она не незнакомка, а моя подруга.

—Для меня незнакомка. Когда все закончится, мне бы хотелось сделать для нее что-нибудь приятное.

—Ты не сможешь оплатить ее закладную.

—Душ — это хорошо.

— Я надеюсь, и ты тоже хороший. Я не смогу жить с плохим человеком. — И она вышла из кухни, унося с собой дорожную сумку и сумочку.

Какие-то мгновения он постоял, думая над двумя небрежно произнесенными ею словами: жить с... Если б думал и дальше, то одежда могла бы высохнуть на нем, сушилка бы и не потребовалась.

Он разделся, загрузил сушилку, вытер пол полотенцем, понес другие полотенца в ванную.

Горячая вода так приятно расслабляла. Он бы мог простоять под струей целую вечность, да только сливное отверстие в полу напомнило ему глаза Кра- вета, с расширенными зрачками, жадными до света, а эти глаза заставили подумать о «Психозе».

Намывшийся, вытершись насухо, завернутый в одеяло, он вернулся на кухню. Хотелось поесть, но он не считал себя в праве шарить по буфетным полкам или заглядывать в холодильник.