— Намазали йодом. Хлоя кричала, что щиплет, и вырывалась.

Колибри перелетела к новому цветку, что-то чирикнула на своем птичьем языке.

— Она сказала матери, что ей не понравилось, как ее трогали.

— Конечно же, она говорила про йод, — вставил Тим.

— Может, мать не поняла. Может, хотела не понять.

Лицо Линды вроде бы потемнело, хотя солнце светило все ярче.

—Мать Хлои пожаловалась в полицию.

Колибри махала крылышками, удерживаясь у

цветка.

— Полиция допросила моих родителей и не нашла ничего предосудительного.

— Но на этом дело не закончилось?

— Окружному прокурору предстояла серьезная борьба за переизбрание.

— То есть закон превратился в политику, — вставил Тим.

Линда опустила голову, но глаза не открыла.

— Окружной прокурор нанял психиатра, чтобы тот провел собеседование с детьми.

— Со всеми, не только с Хлоей?

— Со всеми. И появились дикие истории.

— После чего пути назад уже не было.

— Игры голышом. Танцы голышом. Животные, убитые в классе.

— Жертвоприношения животных? Люди в это верили?

— Собаки и кошки, убиваемые с тем, чтобы запугать детей и заставить их молчать.

— Господи.

— Двое детей даже сказали, что маленького мальчика разрубили надвое.

— И они ничего такого не говорили своим родителям?

— Подавленные воспоминания. Разрубили надвое, похоронили на школьном дворе.

— Они перерыли весь двор.

— Перерыли, ничего не нашли.

— Но этим дело не закончилось.

— Они вскрыли стены в поисках детской порнографии.

— И ничего не нашли, — предположил Тим.

— Нет. Они также искали предметы, которые используются в сатанинских ритуалах.

— Прямо-таки Салем, только в другом столетии.

— Дети говорили, что их заставляли целовать изображения дьявола.

— И дети никогда не лгут, — вставил Тим.

— Я их не виню. Они были маленькие и... поддающиеся воздействию.

— Психиатры могут непреднамеренно внушать ложные воспоминания.

— Может, и преднамеренно. Потолки в доме сорвали.

— И все это из-за ободранного колена.

— Вскрыли полы. В поисках потайных подвальных комнат.

— И ничего не нашли.

— Нет. Но моих родителей признали виновными на основе свидетельских показаний.

Она открыла глаза. Смотрела в прошлое.

— Я думаю, тогда было много таких случаев, — сказал Тим.

— Да. Десятки. Общенациональная истерия.

— Некоторых, возможно, было за что судить.

— Девяносто пять процентов обвинительных приговоров строились ни на чем. Может, и больше.

— Но жизни рушились. Людей сажали в тюрьму.

— Мне пришлось ходить к психиатру, — добавила она после паузы.

— Тому самому, который беседовал с детьми подготовительной школы?

— Да. Этого потребовал окружной прокурор. И департамент социального обеспечения.

— Тебя забрали от родителей?

— Они пытались. Психиатр сказал, что может мне помочь.

— Помочь в чем?

— Вспомнить, почему у меня были плохие сны.

— У тебя были плохие сны?

— А у какого ребенка их нет? Мне было десять лет. Он был таким импозантным.

— Психиатр?

— Импозантный, с обволакивающим голосом. Умел внушить доверие, понравиться.

Солнце поднималось все выше, тени от стоявших на столе чашек сжимались.

— Умел вызвать желание поверить в то, что... спрятано, забыто.

Она обхватила руками маленькую кофейную чашку.

— Рассеянный свет. Неторопливость. Голос убаюкивал.

Она поднесла чашку ко рту, но пить кофе не стала.

— И он умел заставить тебя смотреть ему в глаза.

На шее Тима выступил пот.

— У него были такие красивые, грустные, грустные глаза. И такие мягкие, нежные руки.

— И как далеко он завел тебя к... ложным воспоминаниям?

— Может быть, дальше, чем я хочу вспоминать.

Она допила эспрессо.

— На нашей четвертой сессии он вывалил передо мной свое хозяйство.

Произнося эти слова, она поставила чашку на блюдце.

Бумажной салфеткой Тим вытер с шеи холодный пот.

— Попросил меня дотронуться до него. Поцеловать. Но я этого не сделала.