Камабан вытащил изо рта рыбью кость, затем аккуратно согнул её между большим и указательным пальцем.

— Я заставлю богов станцевать на твоих внутренностях, — спокойно сказал он, — а умершие души высосут твои мозги через твои глазницы. Я скормлю твою печень воронам и отдам твои кишки собакам, — он сломал кость надвое. — Отпусти моего брата.

Скатэл нагнулся к Камабану, и Сабан подумал, как похожи эти два человека. Колдун Чужаков, брат-близнец Хэрэгга, был старше, но так же как Камабан, он был худой, измождённый и могущественный.

— Он отправится в яму вечером, калека, — зашипел он Камабану, — а я помочусь на него.

— Ты оставишь его в покое! — скомандовал женский голос, и по залу пронёсся вздох изумления, когда люди повернулись к Орэнне. Она стояла, указывая пальцем на разъярённого жреца. — Ты отпустишь его, — потребовала она, — немедленно!

Скатэл задрожал на мгновение, судорожно сглотнул и отпустил Сабана.

— Ты рискуешь потерять всё! — сказал он Керевалу.

— Керевал выполняет волю Эрэка, — сказал Камабан, так же спокойно, отвечая за вождя, и затем он наклонился вперёд и бросил две куска кости в огонь. — Я давно хотел встретиться с тобой, Скатэл из Сэрмэннина, — продолжил он, улыбаясь, — потому что я много слышал о тебе, и я понял, как я был глуп, полагая, что смогу многому научиться у тебя. Вместо этого я вижу, что мне придётся тебя учить.

Скатэл поглядел в огонь, где два обломка косточки лежали на горящем полене. На мгновение он глядел на них, затем достал и осторожно поднял их одну за другой. Волосы на его руке сморщились от пламени, и запахло отвратительным запахом горящей плоти, заставившим людей поморщиться, но Скатэл не дрогнул. Он плюнул на кости, затем указал одной из них на Камабана.

— Ты никогда не получишь ни один из наших храмов, калека, никогда! — он лёгким щелчком кинул обломки костей в Камабана, плотно обернул вокруг себя сырую волчью шкуру и ушёл прочь, оставив зал в полной тишине.

— Добро пожаловать в Сэрмэннин, — сказал Камабан Сабану.

— Что я здесь делаю? — задал вопрос Сабан.

— Я скажу тебе завтра. Завтра я дам тебе новую жизнь. А сегодня вечером, брат мой, если можешь, поешь.

И больше он ничего не сказал.

На следующий день на свежем кружащемся ветре, подувшем следом за ночным дождём, Камабан повёл Хэрэгга, Сабана и Кагана в Храм Моря. Он располагался к западу от селения на невысоком скалистом утёсе, где море разбивалось белыми брызгами. Каган не смог заставить себя подойти близко к храму, где умерла его сестра, а съёжился среди прилегающих скал, тихонько похныкивая, а Хэрэгг утешал своего огромного сына, поглаживая, словно маленького ребёнка и что-то тихонько напевая, несмотря на то, что Каган не мог ничего услышать. Затем Хэрэгг оставил Кагана в его расщелине и последовал за братьями в безлюдный храм, заполненный жалобными криками белых птиц.

Храм представлял собой простой круг из двенадцати камней, каждый высотой с человеческий рост. От круга короткий проход, обрамлённый дюжиной камней меньшего размера, вёл к краю утёса. Утёс не был ни высоким, ни обрывистым, а за ним немного пониже, был широкий уступ, заваленный брёвнами.

— Они уже начали сооружать костёр, — с отвращением сказал Хэрэгг.

— Керевал говорил мне, что они делают костёр побольше, чем в прошлом году, — сказал Камабан. — Они хотят быть уверенными, что смерть девушки будет быстрой.

Ветер трепал его волосы и перестукивал маленькими косточками, привязанными к бахроме его рубахи. Он посмотрел на Сабана.

— Девушку раздевают внутри храма, затем ждут, когда солнце коснётся моря, и она должна пройти по пути из камней и прыгнуть в пламя. Я видел это в прошлом году, — он рассмеялся этому воспоминанию. — Какая у неё была смерть!

— А они идут не добровольно? — спросил Сабан.

— Некоторые, — сказал Хэрэгг. — И моя дочь, — большой человек зарыдал. — Она шла к своему мужу так, как должна идти новобрачная, и она улыбалась каждому шагу своего пути.

Сабан вздрогнул. Он посмотрел на край мыса и попытался представить дочь Хэрэгга, ступающую в ослепительный огонь. Он услышал её крик, увидел, как её длинные волосы горят ярче солнца, за которое она выходит замуж, и вдруг ему захотелось плакать об Орэнне. Ему не удавалось изгнать её лицо из своих мыслей.

— Сгоревшие кости Мийи были истолчены в порошок и развеяны над полями, — продолжал Хэрэгг. — А ради чего? Ради чего?

Последние два слова он прокричал.

— Ради блага для племени, — угрюмо ответил Камабан, — а ты был жрецом тогда, и ты сжигал дочерей других людей без малейших сомнений.