Местного царя. Кара XXX, за которого в случае чего ей суждено сложить голову, она видела лишь один раз, на параде, где удостоилась чести не шагать в рядах разномастного воинства, а стоять у трибуны, вместе с офицерами. (Здесь она к своему удивлению встретила и пана Будрю, которому так и не удалось улизнуть из города, но таки посчастливилось записаться в гвардейцы.)

Правитель был довольно красивым, хотя и хрупким белокурым мальчиком лет двенадцати-тринадцати.

Он смущался, нервно теребя пальцами край затканной золотом мантии.

– Ну и ну, – вздохнула тогда Орландина. – Плохи наши дела. Разве ж это правитель? Он, небось, недавно еще на горшок ходил.

– А ты помолчи! – достаточно зло прошипел Лепреон. – Будут тут еще всякие чумички язык распускать. Розог отведать не терпится? Сама тоже выискалась – царица Ипполита такая-сякая! – И добавил: – Знаю, что надо бы постарше да поумней, только вот другого правителя у нас не имеется.

Орландина не обиделась. К Лепреону она испытывала невольную симпатию, хотя именно он упек ее на службу. Наверное, потому, что он напоминал ее товарищей по, вероятно, уже навсегда оставленному легиону вольных воинов.

Был он выходцем из Троецарствия. Да не откуда-нибудь из Куявии или хоть из Артании, а из Саклавии – самой дикой и отсталой земли народов словенского языка.

Да не из Ильменска, к примеру, – там хоть люди знают про водопровод и книги, а из какого-то племени, что живет у Скифских гор. И был он там патрицием или кем-то вроде – это было единственное, что о нем знали.

Настоящее его имя было, конечно, другим, но он его не называл, всячески подчеркивая, что давно и прочно стал гражданином Империи.

А когда однажды Орландина вставила в разговор пару словенских словечек, которые знала (в Сераписском легионе поневоле познакомишься с разными языками), Лепреон сухо предложил говорить на латыни или на койне.

И вполголоса произнес фразу, очень похожую на ту, что сказала Светлана, когда по возвращении в гостиницу обнаружила, что из роскошного пятикомнатного номера, запирающегося на три замка, пропало ее любимое рубиновое ожерелье.

В Тартессе он поселился уже лет двадцать назад, заведовал охраной караванов, что водили здешние купцы в земли мавров, и стал здесь уважаемым человеком. Насколько чужак может тут прижиться и стать уважаемым.

Кстати, как он глухо обмолвился, именно из-за происхождения регентский совет и вручил ему командование ополчением. Ибо неизвестно, как все повернется, и случись бунтовщикам победить – кому охота отвечать за сопротивление воле истинного государя?

Да, Кару не позавидуешь. Впрочем, обычная история: юный царь-сирота и его взрослый и хитрый дядя. Сколько раз так было – и у соседей, да и в самой Империи.

Как она успела узнать, родители Кара, царица Олайя и князь-консорт Истолатий умерли семь лет назад от гнилой горячки (что занятно, тогда от нее умерло всего человек двести).

Чего тогда Аргантоний ждал все эти годы? Или дожидался, пока император окончательно впадет в маразм?

Осада затягивалась.

Уже третью неделю как смутьяны обложили город с суши, а из гавани можно было разглядеть расползшиеся вдоль горизонта паруса пиратской эскадры. Надежды первых дней, что, не сумев взять Тартесс с налету, враги сами начнут разбегаться, не сбылись и теперь казались смешными даже воительнице. Тщетны оказались надежды и на вмешательство метрополии.

Дело в том, что по договору с Римом еще времен Суллы Великого Тартесс имел право самостоятельно определять, кому быть царем.

Чем Аргантоний не преминул воспользоваться, отправив в столицу верноподданническое послание, где заверял августа в своей преданности, что лишь хочет получить то, что ему принадлежит по праву, и выступает не против власти императора, а против негодных приближенных племянника, незаконно, возведших его на трон.

Узнав об этом, в регентском совете крепко приуныли.

Мятежники тем временем по-хозяйски расположились в предместьях древнего Тартесса.

Нарыв валов и люнетов, огородившись рвами, они засели на виду у горожан, всем своим видом давая понять, что не уйдут, пока город сам не откроет ворота.

На третий день на валах появились диковинные метательные машины – скорострельные «скорпионы».

Здоровенные арбалеты, где хитрая механика при помощи натянутой на шестерни цепи одновременно взводила дугу и вытаскивала из магазина заряды. И приводилась в движение эта штука шестью здоровыми лбами, стоявшими с боков и вертевшими рукояти лебедки.