В легионе был один такой, но наемники не очень доверяли подобным хитростям, тем более стоили они дорого. А вот нашлись деньги и на это.

Со скоростью шесть залпов в минуту эти чудо-машины принялись обрабатывать городские стены. А в каждом залпе, между прочим, по десять коротких острых стрел, бьющих на семь сотен шагов, и от которых даже полный воинский доспех спасет не всегда!

Прежде чем горожане спохватились и, лихорадочно работая, сколотили щиты для бойниц, человек двести убитых и раненых унесли со стен.

Потом обстрел ослаб, зато бунтовщики принялись на виду у всех сколачивать осадную башню.

Работали они с ленцой, ни шатко ни валко. Из чего воительница поняла, что штурма не будет. Впрочем, не она одна это поняла.

Хотя военачальники хоть с одной, хоть с другой стороны умом не блещут, но понимают, что штурм – это игра в чет-нечет, где ставка – твоя голова. При неудаче войско претендента разбежится кто куда, а известно, что из трех штурмов только один бывает успешным.

Кроме того, у этого Аргантония было немного опытных воинов.

Впрочем, и в городе их было мало.

Ветераны-отставники из легионов, кто еще был достаточно крепок, наемники (к счастью, ни одного соратника Орландина не встретила), дружины нескольких саксонских танов, застрявших тут по дороге ко двору в Александрию.

Всякие сорвиголовы, которые обычно скапливаются в любом портовом городе.

Да еще команда норманнского купца – три десятка могучих парней семифутового роста.

Они в самом начале решили, что местные проблемы их не касаются, и попытались проскочить сквозь пиратское оцепление. Им это почти удалось, и удалось даже отбить абордаж, когда их догнала тартана под черным флагом. Но, отваливая, корсары запустили в трюм кнорра кувшин с «диким огнем», и до гавани северянам пришлось добираться на шлюпках. Двое суток они пили беспрерывно, разнося кабак и с руганью и божбой поминая погибшую лохань (для норманна корабль – почти живое существо).

А на третьи сутки в полном составе вступили в городское ополчение, причем их капитан, рыжий Сигурд, пообещал поймать Аргантония и накормить его же дерьмом, предварительно завязав узлом его козлиную бороду (смертельное оскорбление у викингов).

Она вновь посмотрела в сторону моря, на обвисшие паруса морских разбойников.

Да откуда же столько денег у этого самого Аргантония? Вроде не богач, так, сын двоюродного Дяди брата отца нынешнего царя, безвылазно просидел в имении полжизни, и вот на тебе! Какая муха его укусила?

А страдать из-за него должны они с сестрой.

Чем больше Орландина размышляла над всеми этими событиями, тем все более странными и подозрительными они ей казались.

Конечно, в Империи бунты не такая уж редкость – раз в пять – десять лет обязательно какой-нибудь город или даже целая провинция поднимутся и устроят очередное непотребство.

Но в том-то и дело, что Тартесса это не касалось. Бунтов тут не помнят не то что старожилы, но ничего такого не упомянуто ни в городских хрониках, ни даже в преданиях.

Споры о престолонаследии если возникали, то решались, как положено по древним законам, дошедшим со времен Атлана. Либо по священному жребию в храме Посейдона, либо там же – в священном поединке на бронзовых мечах.

А народ тут всегда жил неплохо и зажиточно.

Да и вообще, чего бунтовать? Неужели простым людям не все равно, как будут звать того, кто ими правит? Так ведь восставали, уж никто не помнит сколько раз. Резали друг друга, гибли от голода и мечей легионеров и наемников, а потом уцелевшие гордились тем, как храбро дрались… непонятно из-за чего.

Вот теперь и тут то же самое.

Единственное доброе дело – осаждающие выпустили из города всех артистов и певцов. Посейдоновы состязания были священными даже для них.

Так что хоть ее мимолетный знакомый Стир в безопасности.

Правда, осаждающие предупредили, что тому, кто попытается вывезти кого-то из горожан, придется плохо.

И выполнили свое обещание.

Один из рапсодов, родом фракиец, соблазнился золотом и спрятал в сундуке богатейшего торговца мехами в Тартессе – Иоанна Кантакузина.

Тщетная предосторожность – багаж актеров обнюхивали натасканные на людей псы.

С беднягой расправились прямо напротив городских ворот, в полете стрелы.

Он на коленях умолял о пощаде, просил оставить ему жизнь, но над ним сначала вдоволь поглумились, а затем, узнав, что он христианин, прибили к кресту, говоря при этом, что оказывают ему услугу: он-де прямиком попадет в свой рай.

Рядом на виселице был повешен и певец.

Все это произошло у Орландины на глазах – как раз тогда она натаскивала на отражение штурма первую сотню своих солдат.