Ее плач словно послужил детонатором.

Ингольф — обычно самый невозмутимый из нас, — вдруг взревев, кинулся с воздетыми кулаками на сжавшихся буквально в комок Секера и Тронка, выкрикивая разные неподобающие выражения.

С великим трудом мне, Дмитрию и Орминису с подключившимся Рихардом удалось оттащить его и усадить на диван (оттаскивать разъяренного викинга от его добычи — удовольствие, скажу вам, ниже среднего).

После этого мы занялись Рихардом, которому Ингольф случайно заехал локтем в бок, и тут уж пришлось успокаивать попытавшуюся наброситься на скандинава Ильдико.

Тем временем Мидара, метавшаяся между Таей и нами, в конце концов, видимо, махнув на нас рукой, встряхнула Секера и начала было допрашивать его: как все случилось и с какой стати они вот так поверили этому типу.

Мы тем временем попеременно то урезонивали хнычущую Ильдико, проклинавшую на все лады судьбу, что свела ее и брата с нами, то успокаивали Ингольфа, норовившего биться головой о стену.

А потом дверь номера открылась, и на пороге появилась наша судьба.

Чтобы прийти к нам на этот раз, она выбрала облик человека в лиловой форме с нашивками на обеих рукавах, ярко начищенной бляхой на шее, в рогатой пилотке и с большой кобурой на белой портупее.

Войдя, он чуть поклонился, бесстрастно оглядел все происходящее, а потом произнес слова, прозвучавшие для нас приговором:

— Уважаемые, прошу предъявить документы…

Выслушав нашу наскоро слепленную — по ходу разговора — историю, где фигурировала похищенная шхуна, на которой остались все наши бумаги, он нахмурился. Похоже, то, что мы, перебивая друг друга, рассказали ему, одновременно и вызвало в нем подозрения, и поставило в тупик.

После короткого раздумья он вытащил из болтавшегося на длинном ремне футляра мобильный телефон — формой, габаритами и цветом смахивающий на небольшой кирпич — и куда-то позвонил, принявшись косноязычно излагать нашу историю. Телефон что-то хрипло квакал в ответ — таков был местный язык в своем первозданном, не измененным лингвестром звучании.

Посреди разговора он повернулся к нам и спросил, откуда мы.

«Двум смертям не бывать», — промелькнуло у меня.

— Мы из Громану, — торопливой скороговоркой сообщил я, боясь, как бы кто-нибудь из нас не ляпнул какую-нибудь несусветную чушь и не выдал себя.

Он с толикой недоверия скользнул по мне взглядом и сообщил человеку на другом конце радиоволны, что мы появились тут из этого самого Громану.

Затем спрятал телефон и сухо сообщил, что мы должны до особого распоряжения оставаться тут и не покидать гостиницу, а еще лучше — отведенные нам апартаменты.

В окно мы увидели, как он уселся на велосипед и куда-то уехал.

Первой оцепенение стряхнула с себя Мидара.

Она выскочила из номера, оставив нас полушепотом (почему-то) обсуждать, что делать дальше, и явилась, запыхавшись, спустя двадцать с небольшим минут.

— Значит, так, парни, раз мы теперь из этого самого Громану, то хотя бы узнайте, что это такое…

Однако слишком много узнать о жизни этого архипелага, что лежит милях в ста к западу от Оргея, мы не успели. К гостинице подкатил выкрашенный в красный цвет фургон о шести колесах, на крыше которого возвышалась пулеметная башенка.

Оттуда вышли трое полицейских, немолодых и обрюзгших, и направились к дверям гостиницы.

С обреченным видом Тронк отправился отпирать дверь номера, готовясь впустить незваных гостей.

Нас деловито загрузили в заднее отделение броневичка — обитый желтым пластиком ящик, где мы тесно уселись на узкой скамье, сваренной из дюралевых труб.

Пять минут — до полицейского участка тут было совсем недалеко, — и нас выпустили, чтобы сразу загнать в дверь обшарпанного двухэтажного дома под клиновидной восьмиугольной крышей.

Мы устроились на такой же узкой скамье, разве что не из металла, а из ободранного дерева, в полутемном холле, под присмотром еще одного полицейского — на этот раз молодого, но с печатью все той же скуки на лице.

А те трое, что привели нас сюда, поднялись наверх по винтовой лестнице. И с ними — Мидара и Орминис: их незаметно, но ловко отделили от нас.

А мы остались обдумывать свое положение.

А оно было — хуже придумать трудно. Мы потеряли корабль, имущество и деньги. И в довершение всего оказались на крючке у местной полиции.

И теперь оставалось только сидеть и ждать решения своей судьбы. Нет ничего хуже этого ощущения бессилия: ты полностью беспомощен и, даже если вывернешься наизнанку, не сумеешь сделать ничего. Даже десятиминутный допрос — настоящий допрос — расколет любого из нас как орех.

Время от времени на лестнице появлялся полицейский и вызывал кого-то из нас, коверкая имена до неузнаваемости.

При этом никого не выпускали обратно, словно в детской страшилке про кабинет зубного врача, где стояло черное кресло, бесследно глотавшее пациентов, особенно пионеров.