– Субьета должен тебе двести пятьдесят быков, Баррера - сто фунтов, и я спрятала двадцать восемь.

– Кларита, ты мне сказала, что я выиграл в кости честно. Все это - твое за то, что ты так добра ко мне.

– Что ты говоришь, милый! Ты думаешь, я ухаживаю за тобой ради денег? Я просто хочу вернуться на родину, попросить прощения у родителей, состариться и умереть возле них. Баррера обещал оплатить мне дорогу до Венесуэлы и теперь помыкает мной, как рабыней. Субьета говорит, что хочет на мне жениться и уехать со мной в Сьюдад Боливар к моим старикам. Я поверила этому обещанию и пьянствовала с ним почти два месяца, потому что он заладил одно: "Что должна делать моя жена? Пить со мной!"

В эти края завез меня венесуэльский полковник Инфанте, командир повстанческого отряда, захватившего Кайкару. Меня разыграли в карты, как вещь, и я досталась некоему Пуэнтесу, но Инфанте выкупил меня при расчете. Когда его разгромили и ему пришлось бежать, он завез меня в Колумбию, а потом бросил.

Третьего дня, когда ты примчался верхом с ружьем у седла, сдвинув шапку на затылок, и начал расталкивать толпу, я подумала: "Вот это настоящий мужчина!" А затем узнала, что ты поэт, и полюбила тебя.

Мауко приходил заговаривать рану, и я благоразумно притворялся, что верю в его молитвы. Он садился возле меня, жевал табак, отгрызая его от пачки, похожей на кусок сухого мяса, и звучно сплевывал на пол. Потом он докладывал мне о Баррере:

– Баррера лежит в палатке, его трясет малярия. Он спрашивал меня, до каких пор вы останетесь здесь. Бог вас знает, чем вы ему досадили.

– Почему Субьета не возвращается на свой гамак?

– Субьета человек осторожный, он опасается повой драки и поэтому спит, запершись на кухне.

– А Баррера не ездил в Мапориту?

– У него жар, он не встает.

Эти слова успокоили меня, - я ревновал Алисию и даже Грисельду. Но что с ними? Как отнеслись они к моему поступку? Когда они приедут за мной?

В первый же день, когда я настолько окреп, чтобы встать, я подвязал руку платком и вышел на террасу. Кларита тасовала карты около гамака, на котором отдыхал старик. В доме, крытом соломой, недостроенном и невероятно грязном, жить можно было только в той комнате, где я лежал. Вход в кухню с почерневшими от сажи стенами преграждала лужа, образовавшаяся от помоев, усердно выливаемых кухарками, одетыми в грязное тряпье. Во дворе, немощеном и неубранном, сушились на солнце облепленные жужжащими мухами шкуры освежеванных коров, и ворон отрывал от них кровавые клочья. В бараке для пеонов сидели на жердочках привязанные бойцовые петухи, а на полу возились собаки и поросята.

Никем не замеченный, я подошел к воротам. В корралях, за крепким частоколом, изнывали от жажды быки. За домом, на расстеленном прямо в грязи плаще спали несколько пеонов. Неподалеку, на берегу реки, виднелись палатки моего соперника, а на горизонте, там, за Мапоритой, терялась вдали темная полоска леса... Алисия, наверно, думала обо мне!

Кларита, увидев меня, подбежала ко мне с белым муаровым зонтиком.

– Солнце может повредить твоей ране. Уходи в тень. И больше не делай таких глупостей.

Она улыбалась, сверкая золотыми зубами. Кларита намеренно говорила громко, и старик, услышав ее голос, приподнялся на гамаке:

– Вот это мне нравится! Молодым людям не следует долго валяться в постели!

Я подошел к нему, сел на прясло и задал ему давно обдуманный мною вопрос:

– Почем вы думаете продать нам скот?

– Какой?

– Который мы покупаем с Франко.

– С Франко я, собственно говоря, ни о чем не договаривался. Ранчо, которое он предлагает в залог, ничего не стоит; но если вы платите наличными, сначала поймайте быков, коли у вас есть лошади, а потом уж определим цену.

Кларита перебила старика:

– А когда ты отдашь сеньору Кове проигранные двести пятьдесят голов скота?

– Что? Какие двести пятьдесят голов? Субьета приподнялся в гамаке:

– А чем бы вы заплатили в случае проигрыша? Покажите мне, сколько у вас с собой фунтиков.

– Это еще что?
– перебила женщина.
– Будто ты - один богач на свете? Проиграл - плати!

Старик вцепился руками в петли гамака. Вдруг он предложил:

– Завтра воскресенье, дайте мне отыграться на петушиных боях.

– Идет!

"Досточтимый сеньор Кова!

Какой ужасной силой обладает вино, лишая человека рассудка и толкая его на бесчинства и преступления! Как мог я, обладая столь кротким характером, завязать ссору и, потеряв власть над языком, оскорблять грубыми словами ваше достоинство, тогда как ваши заслуги побуждают меня быть вашим покорным слугой и гордиться этим?

Если бы я мог публично броситься к вашим ногам, умоляя вас растоптать меня, прежде чем вы простите мне позорящее меня самого оскорбление, то, поверьте, я немедленно вымолил бы у вас эту милость, но, поскольку я не имею права предложить вам даже такое удовлетворение, то, лежа здесь, обессиленный и больной, я проклинаю свой поступок, который, к счастью, не мог ничем запятнать вашу заслуженную славу.