Меня настолько унизило мое безрассудство, что вас не очень удивит, если я, не дожидаясь, пока вы удостоите меня своим благорасположением, осмелюсь обратиться к вам как самый обыкновенный торгаш к парящему в облаках поэту с предложением вульгарной коммерческой сделки. Дело в том, простите меня за смелость, что наш общий друг, сеньор Субьета, задолжал мне значительную сумму и оплатил этот долг скотом, находящимся в одном из его корралей, на что я дал свое согласие, исходя из предположения, что скот этот может понадобиться вам. Осмотрите его и, если вы соблаговолите дать за него какую-либо цену, будьте уверены, что я предпочту всякой выгоде возможность быть вам полезным.

Раболепно целует ваши ноги,

ваш недостойный почитатель, Баррера".

Это письмо было вручено мне в присутствии Клариты. Мальчишка, принесший его, заметив, как я побелел от гнева, осторожно попятился назад, не дожидаясь ответа.

– Скажи этому мерзавцу, что, когда я встречусь с ним один на один, я отблагодарю его за такую лесть.

Кларита между тем перечитывала бумажку.

– Он ничего не говорит ни о том, сколько он тебе должен, ни о ране кинжалом, ни о выстреле, - а ведь это он тебя ранил. В тот день, как только он увидел тебя, он приготовил револьвер и смазал стилет. За Мильяном, тем самым, которого ты ударил во дворе, гляди в оба: Баррера поручил ему убить тебя. А знаешь ли ты, что Субьета ничего не должен вербовщику? Баррера дал ему на хранение золото, уверенный в том, что я его украду, но старик зарыл деньги, а после, как тебе известно, Баррера обыграл его в кости. Баррера каждое утро спрашивает меня: "Откопала желтенькие? Я дам тебе из них на дорогу. Ты, должно быть, раздумала возвращаться на свою распрекрасную родину". У этого человека ужасные планы. Если бы тебя здесь не было...

– Дай мне письмо, я хочу показать его старику.

– Не говори Субьете ни слова, он хитрый. Он боится Барреры и, чтобы умилостивить вербовщика, уступил ему быков, загнанных в корраль, но, чтобы Баррера не мог увести их, велел спрятать лошадей. Старик еле-еле согласился дать Баррере напрокат несколько самых заезженных кляч и во все стороны разослал нарочных объявить, что в этом году он никому скота не продает. Баррера узнал об этом. Тогда Субьета притворился, будто заключает сделку с Фиделем Франко, но не предупредил Фиделя, что это простая уловка с целью одурачить Барреру.

– Значит, он не продаст нам ни одной головы скота?

– Похоже, что к тебе он расположен.

– А как мне заставить его продать скот?

– Очень просто. Выпустить стадо Барреры. Его только напугать - и оно разнесет коррали.

– Ты мне поможешь сегодня ночью в этом деле?

– Конечно. Стоит мне в этом белом платье показаться у ворот, и быки взбесятся. Но надо сделать так, чтобы они не затоптали насмерть пеонов, которые сторожат корраль. На наше счастье, ребята рано уходят спать.

– А нас не заметят?

– Ни в коем случае. Люди, еще не завербованные Баррерой, уходят в его лагерь играть в карты, как только старик запрется в кухне. Я тоже пойду к Баррере для отвода глаз, а ты в условленное время жди меня на террасе с ягуаровой шкурой, что лежит у Субьеты в зале под гамаком. Мы проберемся к корралю, спрячемся за бананами и будем махать шкурой над изгородью. А если нас кто-нибудь увидит потом, то подумает, что мы прибежали на шум.

Затаив в душе жажду мщения, я испытывал чувство человека, спрятавшего на груди скорпиона: каждую минуту скорпион пробуждался и вонзал в меня жало.

Когда тень уже пала на луга, возвратились вакеро со стадом. Они выгоняли его на вечернее пастбище, в густые заросли пырея, где быки, утоляя жажду в неподвижных озерках, сгоняли с поверхности воды отражение первых звезд. Впереди ехал вакеро-вожак, напевая в такт ходу своей кобылы нехитрую мелодию, заставляющую одичалый скот повиноваться человеку. За ним шли группами быки с огромными рогами на могучих головах, величественные даже в неволе; минутами в их сонных глазах внезапным огнем загоралась ярость. Сзади и по бокам громадного, точно во сне шагавшего стада под монотонное посвистывание ехали двумя вереницами пеоны.

Вакеро с привычной сноровкой загнали быков в корраль, не дав им разбрестись. Еле слышен был унылый напев вожака, действующий на скот сильнее, чем звуки рожка на горных пастбищах моих родных мест. Пеоны заложили ворота слегами, привязав их к столбам сыромятными ремнями. А когда стемнело, вокруг корраля, чтобы успокоить животных, зажгли костры из кизяка; быки как завороженные смотрели на огонь и дым, мирно пережевывая жвачку под звездным шатром.

Я тем временем обдумывал наш ночной план, борясь со страхом, от которого холодело в висках и морщинился лоб. Уверенность в успехе мести, в возможности причинить зло врагу мрачным огнем зажигала мои глаза, будила мысль и подогревала решимость.

В восемь часов вечера кривой Мауко потребовал потушить костры - у него не засыпали бойцовые петухи. Никто не захотел погасить огонь, и кривой принес петухов в мою комнату.

– Разрешите оставить их у вас на ночь. Это хорошие петухи, но если они не выспятся, они никуда не будут годны!

Вскоре усадьба погрузилась в тишину. Лампы, горевшие в палатках, отбрасывали в степь полосы света.

Кларита возвратилась навеселе.

– Смелее за мной!

Мы пробрались к ограде корраля сквозь банановые заросли. Огромное стадо мирно дремало. Снаружи фыркали лошади сторожей. Кларита, взобравшись на изгородь, взмахнула шкурой ягуара, оранжевой с черными пятнами.