— Возможно. — Марина широко улыбнулась.

Авдеев смотрел на Нечаева, на его совсем еще молодые зеленоватые глаза и думал: «Какой он все же душевный человек, как умеет расположить к себе!»

Марина принесла с кухни чайник, поставила на стол чашки. Но Нечаев отказался:

— Спасибо. В другой раз. Сейчас очень тороплюсь. — И, уже прощаясь, сказал: — Если понадобится какая помощь, прошу в политотдел без всякого стеснения. Звоните, заходите.

От Авдеевых начальник политотдела направился в лазарет повидать рядового Зябликова. Эту встречу нельзя было откладывать, потому что попытка прояснить случившееся в беседе с ефрейтором Бахтиным ни к чему не привела.

«Я что, я помощь Зябликову оказывал как товарищу, — объяснял Бахтин. — Потом медпункт искал. Думал, как лучше сделать. А знал бы, что такая заваруха выйдет, с места бы не сдвинулся. Пусть бы этот Зябликов до конца учений лежал в окопе».

И как Нечаев ни старался втолковать Бахтину, что долгое его отсутствие в самый напряженный момент «боя» возмутило товарищей по взводу, ефрейтор упрямо твердил: «Ерунду они говорят, умников из себя строят. А я вот рапорт напишу, чтобы перевели в другой взвод. Не хочу больше служить с такими приятелями».

Нечаев знал, что Бахтин прибыл во взвод полгода назад из расформированной строительной части и первое время с трудом привыкал к строгой дисциплине, повторяя то и дело, что на стройке ему было хотя и нелегко, зато чувствовал себя он свободно: хотел работать — работал, хотел отдыхать — отдыхал. Однажды на тактических занятиях, находясь в головном дозоре, Бахтин ухитрился выкупаться в колхозном водохранилище. Нечаев узнал об этом из ротного боевого листка, где ефрейтор был изображен ангельски блаженствующим в воде среди множества гусей и уток. Под рисунком стояла подпись: «Странная находчивость разведчика». Потом Бахтин проявил халатность на занятиях по борьбе с танками. В итоге несколько дней пробыл в лазарете. И вот новый случай...

Когда Нечаев приехал в лазарет, больные играли в шахматы, читали журналы, прогуливались возле веранды в садике. Зябликова среди них не было. Дежурная сестра принесла Нечаеву белый халат и проводила по коридору в самую дальнюю палату.

Зябликов был в палате один. Он сидел на узкой белой койке и смотрел в окно, к которому вплотную придвинулись густые и все еще зеленые карагачи. Зябликов не заметил, как в палату вошел начальник политотдела. А когда услышал: «Ну как самочувствие, товарищ Зябликов?» — растерялся, смущенно заморгал по-девичьи пушистыми ресницами.

— Виноват, товарищ подполковник, замечтался. — Он попытался было привстать, но не смог, только болезненно поморщился.

— Да нет, вы уж не двигайтесь. — Нечаев присел рядом на табурете.

Появился хирург — майор Красовский. Высокий, узкоплечий, с худым, постоянно хмурым лицом. Он коротко, почти официально, доложил, что ни перелома кости, ни трещин у Зябликова нет.

— Значит, обыкновенный вывих? — спросил Нечаев, вздохнув с облегчением.

Красовский помедлил с ответом.

— Видите ли, товарищ подполковник, у Зябликова была травма в этом же самом месте раньше. А вторичная травма почти всегда несет с собой осложнения. К тому же опухоль на суставе слишком обширная и плотная. Здесь не просто вывих — повреждены связки.

Нечаев снова обернулся к больному, сказал ободряюще:

— Ничего, самое главное, что нет перелома.

Зябликов угрюмо молчал.

— Чего это вы так мрачно настроены? — спросил Нечаев.

— А как же, товарищ подполковник? — болезненно сморщился Зябликов. — Ведь надо же, в самом начале учений... Чего теперь скажут обо мне в роте? Сачок, скажут, увильнул от трудностей, испугался... Мне и перед родителями стыдно. Я ведь написал им, что выхожу на учения, что потом непременно обо всем им сообщу. А теперь чего я сообщу? Как в лазарет попал? У меня ведь дед — фронтовик. Он в таких боевых переделках был, что мне и во сне не привидится.

— Где же, интересно, воевал ваш дед? — Нечаев придвинулся к Зябликову.

— На многих фронтах воевал.

— На каких же?

— В сорок первом — под Киевом, три фашистских танка гранатами подорвал. Потом под Сталинградом со своим отделением немецкую моторизованную колонну задержал. А под конец войны в штурме рейхстага участвовал. Только там не повезло ему, пуля под лопатку угодила. Зато теперь он у нас полный кавалер ордена Славы... А я вот... — Зябликов раздосадованно махнул рукой. — Дуриком, можно сказать, пострадал. Вот и майся теперь с этой ногой. Представляете, что обо мне теперь дед подумает?

— Да, конечно, — посочувствовал Нечаев. — Но учения наши тоже проходили в сложных условиях. Тут и ракетчики действовали, как в бою. Да, кстати, говорят, что вам на помощь подоспел в трудный момент ефрейтор Бахтин. Верно?

— Верно, подоспел, — тяжело вздохнул Зябликов и, замкнувшись, умолк.

— Вы не стесняйтесь, Зябликов. Как было, так и говорите. Смелее.

— Не в том дело, товарищ подполковник. Во взводе смеяться будут. Ведь он, Бахтин, возле меня весь бой за высоту просидел. А что я — ранен, без сознания, умирал? Сам бы без него до медпункта добраться мог. Да и говорил я ему: беги скорей во взвод. А он рукой махал: ладно, дескать, впереди высот много. Ну и досиделся, пока сам майор Крайнов не нагрянул.