«Это любопытно», — подумал Нечаев. Теперь он был почти уверен, что Бахтин, по существу, ушел в трудный для взвода момент с передовой. Зябликов, заметив, что Нечаев нахмурился, настороженно спросил:

— А может, я зря, товарищ подполковник, рассказал все это? Может, вред какой сделал человеку? Ведь у Бахтина и хорошие стороны есть. И вы уж не очень, товарищ подполковник...

Немного поразмыслив, Нечаев спросил:

— Послушайте, Зябликов, а навестить вас придет Бахтин, как вы полагаете?

— Не знаю, товарищ подполковник. — Зябликов растерянно взглянул на Красовского, сидевшего в сторонке на стуле.

— Думаете, не разрешат? — догадался Нечаев. — Ничего, мы сейчас вместе попросим...

Красовский пообещал:

— Разрешим, товарищ подполковник. Пусть приходит.

— Ну вот и договорились, — сказал Нечаев и, вставая со стула, посоветовал Зябликову: — Только вы потолкуйте со своим приятелем начистоту. Посоветуйте ему, пусть перед товарищами душой не кривит, а честно скажет: да, что было, то было. Ему же самому потом легче станет. Да и друзья ему плохих советов не дадут, я уверен.

— Хорошо, товарищ подполковник, поговорю.

— Ну и побыстрей поправляйтесь, — пожелал больному Нечаев. — А деду вашему я непременно напишу. Кстати, как его зовут, скажите?

— Деда-то? — рассеянно переспросил Зябликов. — У него имя мудреное: Зосима Евстигнеевич. Только зачем вы, товарищ подполковник? Я сам напишу.

— Вы само собой, а я от себя. Наверно, деду приятно будет. Так ведь?

— Так-то оно так, — согласился Зябликов, и лицо его впервые за весь этот долгий разговор засветилось доверчивой улыбкой...

Когда Нечаев, сопровождаемый майором Красовским, вышел к ожидавшей его машине, солнце уже свалилось к горизонту и яркими алыми лучами окрасило верхушки деревьев, что окружали тихий одинокий домик. Где-то далеко-далеко пели солдаты про любимый город, который может спать спокойно. Прислушавшись, Нечаев понял, что поют либо в ракетном подразделении, либо в горчаковском полку. И он, весь день ощущавший в теле усталость, вдруг словно стряхнул ее.

— Вы слышите? — спросил он Красовского, кивнув в сторону, откуда доносилась песня.

— А у нас такие концерты каждый вечер, — сказал майор. — Мы уже привыкли, без них скучаем.

Нечаев послушал еще несколько минут, полюбовался яркими закатными красками и, распрощавшись с Красовским, отправился домой.

Дома Нечаева встретила его приемная дочь Таня. Она только что пришла из библиотечного техникума, где первый год работала преподавателем русской литературы, и, раскрасневшаяся, в коротеньком белом переднике, хлопотала на кухне.

— А где мама? — спросил Нечаев, поцеловав дочь в щеку.

Таня вынула из кармана записку и молча протянула ему. Записка была очень короткой: «Задержусь в библиотеке. Ужинай без меня. Если вернется с учений отец, встречай сама».

— Тебе, Танюша, значит, оказано высокое доверие, — шутливо заметил Нечаев.

Дочь смущенно улыбнулась.

— Знаешь что, Танюша, ты тут стряпай не торопясь, а я в библиотеку за матерью схожу, — сказал Нечаев и потрепал дочь, как маленькую, за волосы. После трудных дней, проведенных на учениях, после всех навалившихся неприятностей ему не терпелось побыстрее увидеть Ольгу. Несмотря на далеко не молодые годы и крепкую на вид семью, Нечаев был далеко не уверен в прочности их семейных отношений.

Ему было не по себе оттого, что Ольга Борисовна часто задерживалась по вечерам в библиотеке, старалась быть больше с читателями и книгами, но не с ним.

— Я быстро, я сейчас, — пообещал дочери Нечаев и вышел на улицу.

Начинали сгущаться тихие осенние сумерки, таяли остатки лилового заката на краю неба. Из степи подступала свежесть — предвестница близких холодов.

Казалось, совсем недавно он был молодым и считал себя самым счастливым на свете. Но желанное счастье, оказывается, так и не пришло к нему. Он давно уже догадывался, что Ольга по-настоящему любит не его, а Мельникова и что вышла за него, Нечаева, замуж лишь потому, что у Мельникова уже была семья. Жена Мельникова и Ольга Борисовна были даже дружны. Казалось бы, внешних поводов для беспокойства не было. Но Нечаев замечал: почти всякий раз, когда Ольга Борисовна оказывалась в семье Мельниковых, глаза ее веселели, голос будто прорезался заново, на лице появлялся молодой румянец. Да и одевалась она так, словно не к друзьям шла, а на большой торжественный вечер.

Однажды Нечаев спросил ее: «Что же ты мучаешься и молчишь? Если тяжело тебе, скажи прямо. Подумаем, что делать дальше». Она долго смотрела ему в глаза, смущенная и растерянная. Потом, сдерживая волнение, ответила: «Ну разве ты не знаешь, что первая моя любовь погибла от фашистской мины в послевоенном Сталинграде? Но рядом со мной Танюша. К тебе она привязана, как к родному отцу. Если бы ты знал, как мне это дорого, если бы ты знал...» Слезы не дали ей договорить. Нечаев пожалел, что завел этот тяжелый разговор. И все свои подозрения старался с того дня прятать в самых дальних тайниках души.