Шрифт:
— Очень жаль, товарищ генерал, — сказал Жигарев. — Анализ без выводов и дисциплинарных мер едва ли достигнет цели. Тем более если это касается такого трудного командира, как майор Жогин.
— А мы этой цели попытаемся достичь другим способом, — объяснил Мельников. — Что ни говорите, а майор Жогин молодой командир с творческой искрой. И кто знает, может, из этой искры разгорится пламя. Так ведь, Аркадий Петрович?
— Верно, товарищ генерал, — ответил Осокин. — Жогин пытается прибор наведения заменить специальным планшетом. Если ему это удастся, расчеты ускорят подготовку ракет к пуску.
— Понимаете, что это такое? — Мельников снова повернулся к Жигареву.
— Понимать-то понимаю, товарищ генерал. Только все это опять за счет боевой подготовки, — разочарованно поморщился тот. — Снова пойдут объяснения, рапорты. Надоело, честное слово.
— Смотрите-ка, сделали анализ — и вдруг надоело? Нет уж, Илья Михайлович, взялись, как говорят, за гуж, теперь тяните. И в первую очередь помогите Жогину определить время для рационализаторской работы, чтобы мы с вами потом не донимали его вопросами: «А чем это вы занимаетесь, майор, в горячее время?», «А почему это вы путаете боевую подготовку с рационализацией?».
— Не знаю, товарищ генерал, боюсь, ничего не получится из этой затеи, — усомнился Жигарев.
Мельников посмотрел на Осокина:
— А как вы считаете, полковник?
— Должно получиться, товарищ генерал, — сказал тот уверенно.
Нечаев держал в руках зеленый конверт, на котором было старательно выведено: «Подполковнику Нечаеву, лично». Геннадий Максимович вскрыл конверт, быстро пробежал глазами по прыгающим строчкам.
«...После встречи с вами, товарищ подполковник, я понял, что на учениях у меня в самом деле вышло нехорошо. Если бы эта мысль пришла ко мне раньше, возможно, и получилось бы все по-другому. — Нечаев догадался, что пишет ефрейтор Бахтин. — Но тогда я почему-то решил, что учение — не бой и ничего плохого не будет, если при встрече с танками меня во взводе не окажется. Кстати, скажу откровенно, лежать под громыхающими гусеницами мне и сейчас сильно неприятно. Но теперь я буду стараться терпеть. Надеюсь, что когда-нибудь вовсе переборю эту свою танкобоязнь. За все, что произошло, простите меня, больше такого не допущу. Только, пожалуйста, посодействуйте, чтобы из взвода нашего меня перевели в другой, потому как терпеть упреки ребят мне сейчас труднее, чем лежать под танком. Очень прошу вас, товарищ подполковник».
Последние строчки Нечаев перечитал несколько раз и подумал: «Как же это можно: после осуждения собственного малодушия тут же проявить его вновь. Нет, Бахтин, не все вы поняли, не все...»
Управившись с неотложными делами в политотделе, Нечаев приказал подать машину.
Взвод прапорщика Шаповалова он разыскал далеко в степи, куда тот еще ночью был переброшен на бронетранспортерах для занятия «боевой позиции». Солдаты только что закончили земляные и маскировочные работы и теперь, усевшись на плащ-палатки, ели борщ, доставленный из городка в походных термосах.
— Приятного аппетита, — сказал Нечаев солдатам.
— Спасибо, товарищ подполковник, — бойко ответило сразу несколько голосов. — Просим к нашему застолью.
— Что ж, не откажусь, — согласился Нечаев и отыскал взглядом Бахтина. Тот сидел один, в сторонке, молчаливый и хмурый. — Я вот здесь пристроюсь, не возражаете? — спросил Нечаев, усаживаясь рядом с Бахтиным. Ефрейтор засуетился, постелил половину своей плащ-палатки для гостя. Но лицо его по-прежнему было хмурым и озадаченным.
— Чего это все у вас такие застенчивые сегодня? — спросил Нечаев командира взвода.
Шаповалов, улыбнувшись, объяснил:
— Мы в себя еще никак не придем от похвалы командира полка. Был он тут недавно и объявил взводу благодарность за оборудование противотанковой позиции.
— Вот оно что! Значит, первый успех после трудных учений? Ну что ж, от души поздравляю! Хочу, чтобы за первым успехом пришел второй.
Солдаты ответили:
— Постараемся, товарищ подполковник!
— Нажмем, ясное дело! Теперь пусть танкисты подтягиваются.
Один ефрейтор Бахтин молчал, будто успех взвода и радость товарищей вовсе его не трогали. Нечаев, как бы между прочим, поинтересовался:
— Вы чего это отгородились, будто чужой?
Кто-то бросил реплику:
— А у него с нами полный раскол, товарищ подполковник.
— Какой раскол? — спросил Нечаев, сделав вид, что не понял.
— Пусть объяснит сам. Ему виднее.
После обеда Нечаев, отозвав Бахтина в сторонку, сказал:
— Я письмо ваше получил. Вот и решил: поеду не откладывая. Поговорим, думаю, посмотрим друг на друга. Это хорошо, что вы набрались мужества признать свою ошибку. Значит, человек вы не слабый. И характер есть у вас.
Бахтин натужно вздохнул, стер ладонью проступивший на лбу пот.
— Не знаю, товарищ подполковник, может, и есть, но служить в этом взводе я больше не хочу.
— Почему?
— Сами понимаете. Каждый смотрит на меня и думает: «Трусливый заяц».
— Чепуху вы говорите, Бахтин. Я уверен, если комсомольцы узнают о вашем письме в политотдел, они руку вам пожмут. Хотите, я им прочитаю то, что вы написали?
— Да нет, не надо, — испуганно замотал головой Бахтин. — Это ведь я написал вам по секрету, товарищ подполковник.