— Все в порядке, милая.

— Нет, не в порядке. — Слова пришлось выталкивать силой.

Секунду-другую оба молчали.

— Ну, если и не в порядке, то…

— Только не говори, что терпимо, — резко оборвала Джемма. — Нетерпимо и неприемлемо.

— Но ведь изменить все равно ничего невозможно. — Откровенная боль в голосе любимого заставила замолчать. — Как бы мы ни старались.

— Но почему ты не рассказал о болезни сразу, как только я вернулась из Парижа? — прошептала она, уткнувшись лбом в его грудь. — Все знал и страдал… в одиночестве. А ведь ничто не мешало разделить боль!

— Ты была увлечена шахматным матчем с Вильерсом, и мне хотелось тебя завоевать.

— Но ты завоевал меня давным-давно, — с горечью возразила Джемма. — Я всегда принадлежала тебе.

— Хотелось обладать целиком, без остатка. А во время матча с Вильерсом представилась возможность попытать счастья.

— И все равно мог бы сказать, — упрямо повторила она.

— А дальше что? Разве ты влюбилась бы в меня снова, как это случилось? — Ответа не последовало, и он настойчиво повторил: — Разве смогла бы влюбиться?

— Я тебя уже любила, — тихо призналась Джемма.

— А я хотел, чтобы влюбилась, как в первый раз.

— И в итоге повел себя, как настоящий эгоист. Даже не подумал, что мне хотелось быть рядом.

— Простишь меня?

Джемма всхлипнула и уткнулась в плечо мужа.

— Нет.

— Я никогда не был так счастлив, как в эти последние дни. Когда ты со мной кокетничала. Когда смотрела с интересом и с восхищением. Когда смеялась и позволяла себя любить. Когда любила сама.

— Но ведь все это можно было сделать еще год назад, — пробормотала Джемма сквозь слезы.

— Возможно, у нас в запасе еще целый год. Обморок в палате лордов случился больше года назад.

Едва уловимые нотки печали в голосе подсказывали, что он сознает горькую ошибку и намеренно выдает желаемое за действительное. Слезы уже текли по щекам и даже ощущались на губах.

— Ты подарила счастье, о котором трудно было даже мечтать, — продолжал Элайджа.

— Не смей говорить так, будто собираешься умереть завтра! — закричала Джемма. — Это невыносимо! Жестоко!

— Но ведь ты — моя герцогиня. У тебя хватило мужества принять нелегкое решение и уехать из Лондона, а потом — когда я позвал — вернуться. При необходимости сможешь заботиться и о доме, и о поместьях, и о приюте на Кэки-стрит. Не сомневаюсь, что ты справишься.

— Нет, ни за что!

Объятия стали еще крепче.

— Не надо плакать.

— Буду плакать, сколько захочу! — упрямо заявила Джемма. — О Господи, кажется, я начинаю понимать вдовий траур.

— Но зачем же…

Она не слушала.

— Потому что, если ты умрешь, мне никогда в жизни не захочется носить какой-нибудь цвет, кроме черного. — Из груди рвались рыдания. — Да, год и один день буду ходить во всем черном и плакать не переставая. Никто, никто не сможет меня осудить. А ведь еще недавно я не понимала, почему Хэрриет до сих пор оплакивает мужа, хотя тот умер почти два года назад.

— Хватит! — нетерпеливо крикнул Элайджа.

Но Джемма, сраженная несправедливостью судьбы, рыдала по-настоящему — некрасиво и бурно. Герцог прижал ее к груди, пытаясь согреть и успокоить.

— Этого не может быть! — твердила она, ничего не видя и не понимая. — Неправда, неправда, все неправда!

Элайджа подхватил жену и на руках понес в спальню. Они долго лежали рядом, и она продолжала неудержимо рыдать, потому что на самом деле все было правдой. Он ее покидал.

Да, любимому супругу предстояло уйти от нее в вечность, и спасти их могло только чудо. Но они не верили в чудеса. Шахматы учат мыслить логически и рационально. А в результате разбиваются сердца.

Едва рыдания немного стихли, Элайджа заговорил:

— Наверное, тебе следует самой уйти от меня.

Джемма резко выпрямилась и посмотрела на него горящими глазами.

— Что ты сказал?

— Ужасно заставлять самого дорогого человека выносить страдания. Ты…

Он замолчал, потому что она принялась с детским отчаянием шлепать его ладонями по груди.

— Нет, больше тебе не удастся отослать меня прочь! Как можно этого не понимать?

И снова зарыдала, беспомощно повторяя: