Нити ДНК как две змеи, ласкающие друг друга. И поперечные перетяжки причудливым образом усиливают сходство. Ветер толкает полотнище стяга, заставляя змей плясать.

Человек на трибуне надрывается. Микрофоны впитывают его голос и выбрасывают воплем из черных коробов колонок. Но даже усиленный аудиосистемой, этот голос не в состоянии унять рева толпы. И человек поднимает руки над головой. Кулаки смыкаются, а толпа, повторяя жест, скандирует:

– Мы вместе!

– Мы - люди!
– рокочущий бас режет уши.

– Мы - люди!

– Мы имеем право жить в нашем мире!

Камера останавливается на лице человека, любовно фиксируя белесые брови и широкую переносицу, разрезанный шрамом-молнией лоб и тяжелый подбородок.

– Мир для людей. Для тебя! Для меня! Для ее!

Указующий перст останавливается на девчонке, и покорная толпа прибоем выносит ее на помост, поднимает, передает в заботливые руки соратников.

Девчонке лет пятнадцать. Черные джинсы ее пузырятся на коленях, а черная куртка слишком велика. И только алая косынка на волосах делает ее яркой, ярче всей толпы.

– Как тебя зовут?

Ее макушка находится на уровне его плеча. Ее глаза лучатся любовью, и свет ее, искаженный фильтрами камеры, раскрашенный пиксельными карандашами, льется с мониторов.

Толпа любит ее, безымянную - имя утонуло в приветственном рокоте. Толпе плевать на имена.

– Зачем ты пришла сюда?
– требует признания дрессировщик, и девушка, приникая губами к черному шару микрофона, шепчет:

– Я хочу быть с вами.

– Она хочет быть с нами!
– визжит он, и уже не бас - фальцет вскрывает череп консервным ножом. Тод отступает, проталкивается сквозь толпу и вязнет.

– И ты! Ты тоже хочешь быть с нами?

На сей раз по ступенькам взбирается парень, ему подают руку, втягивают, толкают к краю сцены. Зенки камер берут его на прицел.

Камерам он нравится. Они вылизывают эти розовые щенячьи щеки, прорисовывают трогательный пушок над верхней губой, и темную родинку на крыле носа. И редкие темные брови. И старый шрам на лбу... и чертову кучу деталей мелких, неважных, но именно за них толпа и любит парня.

– Как тебя зовут?

– Глеб!
– он говорит достаточно громко, чтобы быть услышанным.

– Зачем ты пришел сюда, Глеб?

– Потому что... потому что я хочу правды! Они убили мою сестру! Долбанные дроиды убили мою сестру!

Крупный план. Тишина, опасная вспышкой безумия. А паренек лезет в карман, вытаскивает мятую бумажку и тычет в камеру.

– Вот ее фотография!

Просто кусок бумаги с трещинами на сгибах. Просто картинка. Просто женщина. В мире гибнет великое множество женщин. И это нормально.

Никто не берется ненавидеть самолеты после авиакатастрофы. Никто не становится идейным врагом автомобилей. Никто не объявляет вне закона само человечество только из-за убийств, совершенных отдельными людьми.

Только говорить бесполезно. Хорошо, если получится выбраться из этой заварушки живым. И Тод вместе с пятью тысячами человеков разглядывает лицо незнакомой женщины на экране.

И разрывая затянувшуюся паузу, человек на помосте обнимает девушку и Глеба.

– Ты потерял. И ты обрел. Теперь она - твоя сестра. И моя тоже. А ты мой брат... Нас немного. Было еще меньше! Но черная сотня стала черной тысячей! А скоро тысяча превратиться в миллион. Так пусть знают! Пусть слышат наши голоса! Меня упрекают: борьба и снова борьба! Но в ней я вижу судьбу всего сущего. Уклониться от борьбы, если только он не хочет быть побежденным, не может никто.