Шрифт:
— А как же твоя овчарка подпустила его? — удивился Касьянов.
— В то время сын повел ее во двор выгулять,— вспомнил Соколов.— Смешно сказать, но я стараюсь не оставаться дома в одиночестве. Извел Медведь, собаки он не боится. Стоит мне прилечь, пахан то с шилом, то с ножом возникает. Точит «перо», а сам так мерзко ухмыляется и все примеряет лезвие на ладонь, словно прикидывает, хватит ли прошить меня насквозь? Даже дрожь пробирает!
— Все время его во сне видишь?
— Это раньше так было. Теперь воочию как вас обоих. Иногда натыкаюсь на него, отскакиваю в ужасе, а жмур хохочет. Я жене признался. Привела врачей. Они меня прослушали всего, обстучали. Глаза смотрели, выворачивали наизнанку. Все анализы взяли. Признали нормальным, полноценным мужиком и посоветовали почаще отдыхать и высыпаться. Больше никаких рекомендаций, ни одной таблетки не прописали.
— А на зоне он к тебе приходит? — спросил Касьянов.
— Нет, в кабинете не решается возникнуть.
— Давно он тебя мучает?
— Давненько. И не знаю, как от него избавиться? Поверишь, жена теперь все ножи под замок прячет. Даже стыдно.
— Ее, женщину, понять можно: боится за тебя.
— Ну, а мне вы не верите?
— Знаешь, Саш, верю. Пока сам этого не переживешь, трудно все это представить,— признался Касьянов.
И вдруг все трое невольно оглянулись на звук тяжелых шагов. На них двигалась громадная лохматая тень.
— Медведь! — выхватил из костра горящий сук Егор и, подняв в руке над головой, хотел швырнуть его в тень, но не достал.
Тень подошла к суку, обнюхала и, фыркнув, свернула в кусты, обратно к реке.
— Я и о пистолете забыл! Завалить стоило зверя! Во, был бы трофей! И мяса на всю зиму хоть завались! — опомнился Соколов.
И тут же все трое услышали раскатистый, гулкий смех, никак не похожий на звериный.
— Кто это? — дрогнул голос Егора.
— Медведь,— еле слышно ответил Александр Иванович.
— Зверь или приведение?
— Хрен его знает! — вытер вспотевший лоб Касьянов и до самого рассвета никто из троих не пошел в палатку.
Все дождались утра у костра. Никто теперь не смеялся над Соколовым, все возвращались в город под впечатлением увиденного и пережитого. Оно осталось необъяснимым и легло тяжестью на души.
Первым из машины выскочил Егор. Ему мужики подали на плечо мешок с кетой и, пожелав удачного выходного, поспешили уехать.
Егор не успел нажать на кнопку звонка, как Мария Тарасовна открыла дверь и, улыбаясь, пропустила зятя в прихожую.
— Возьми рыбу,— подал он мешок теще.
— А нам с тобой письмо пришло. От Ольги,— радовалась женщина, не скрывая.— Поступила она в свой институт. Уже студентка первого курса!
— Где письмо? — заторопил тещу Платонов.
Та вытащила его из кармана халата.
«Привет вам, мои предки! Вот я и поступила в свой институт. Уже на лекциях сохну. Конечно, нас тут не поштучно, кубометрами мерить можно. В аудитории ногу поставить негде, полно народу, но это поначалу. Потом все утрясется. В институте мне все нравится. Дома тоже порядок. Дышим клево. Никто никому на мозоли не давит. Все заняты. У меня — своя комната, большая. В ней все есть, даже компьютер и музыкальный центр, телевизор и телефон. Отчим, едва я приехала, подарил мобильник и сказал, чтоб я ни в чем себя не ограничивала и не урезала, что потребуется, говорила бы тут же. Я, помня твое, постеснялась просить у них сразу, тогда они посадили меня в машину и повезли по магазинам. Набрали всего, даже больше, чем я хотела. Теперь мне и желать нечего, все имею! Вот это жизнь!—дрогнули руки Егора, но он продолжал читать письмо.— Знаешь, как меня здесь встретили? Как королеву. Стол накрыли, отродясь за таким не сидела! Тут тебе и перепела, и куропатки в польском соусе, осетрина заливная и молочные поросята. Я не знала, что с чем есть и чем запивать. Отчим с мамой держат двух домработниц. Оно и понятно: коттедж в четыре этажа надо содержать в порядке. Вот они и стараются. Наши в городе считаются людьми из высшего общества. Я теперь тоже к ним причислена. Мама возит меня по парикмахерским делать укладки, маникюр и педикюр. Одевают только в лучших магазинах. А какие купили украшения! На меня теперь не только студенты, ректор оглядывается. Уже не покупаю как раньше пирожки с капустой и картошкой, беру только свежие пирожные и кофе. Вечером, после занятий, сажусь за компьютер вместе с преподавателем. Его наняли специально для меня. Он мною доволен, хотя сначала компьютер показался слишком сложным. Теперь я нашла с ним общий язык. Он, как бабуля, поначалу капризничает, фыркает, упирается, но потом все равно уступает...»
Мария Тарасовна, услышав о себе, растрогалась, поднесла платочек к глазам. Слушала, затаив дыхание, боясь пропустить даже одно слово, хотя десять раз успела прочесть письмо. Все его слезами закапала.
«...Папка! Если б ты меня теперь увидел! Я как Золушка, попавшая из хижины во дворец! Здесь все иначе. Меня утром не выдергивает из-под одеяла бабка, а поет соловей вместо будильника, потом по всей спальне загорается «северное сияние» и нежная музыка льется со всех сторон как теплый душ.
Меня здесь никто не обижает и не обзывает, ничем не попрекают. Я вижу, как счастлива моя мама. Она совсем не изменилась с тех пор, как ушла от нас. И самое дорогое, что она никого не ругает и ни в чем не винит. Мне просто и легко здесь. Конечно, твоя материальная помощь мне не понадобится. В этом я уверена.
А как вы живете? Все по-прежнему? Без изменений и новостей? Вот эта серая тоска и выдавила с Сахалина меня! Он так и остался в памяти: серое небо над головой, серый песок под ногами, серые люди вокруг и один на всех занудливый серый дождь, изматывающий, бесконечный. Как я счастлива, что все это осталось далеко позади!