Шрифт:
— Хватит вам, мужики, о пустом базарить. Идите уху есть. Она отменная получилась в этот раз! — позвал Касьянов обоих поближе к костру.
— Мои выродки вчера заелись. И знаете с чего? Стали спорить, что лучше: расстрел или пожизненное заключение? Из всех больше наш Дед вопил. Ему уже на девятый десяток перевалило. В тюрьмах полвека прокисал. На волю как в отпуск выходил. Больше полугода не задерживался, и опять на зону сваливал. Зэки ему как старожилу медаль готовят,— хохотнул Соколов.
— У него на воле никого нет, потому не дорожит ничем,— сказал Егор.
— У Деда? Ну, и промахнулся ж ты в этот раз! Да у него десятка три баб! И все — одна лучше другой: молодые, смазливые.
— С чего их на старого потянуло? — удивился Касьянов.
— А потому что требованиям соответствовал. Имел все, как полагалось: серебро — в голове, сталь — в штанах и золото — в карманах. Ведь он вор из удачливых. Обчистит банк, а навар распыляет по кабакам и бабам. Говорят о нем, что на воле щедрым был, многих кентов из прорухи вытащил, а уж скольких баб согрел и порадовал! У него на воле десятка два побочных детей осталось. Собери вместе, крутая «малина» получится!
— Бригада на деляну у тебя в тайге! — усмехнулся Егор.
— Не все ж в папашку пойдут. Кто-то в люди выбьется. Не без того! Так вот я к чему все веду? Все считали, что он привык к зоне. А он, хрен старый, устал от нее. Сам на тот свет хочет. Ему по последнему приговору пуля полагалась. Ее пожизненным сроком заменили. Дед когда узнал, от горя «тыквой» в решетку колотился.
— Звезданулся козел! — выдохнул Платонов.
— Опять промазал. Тюремный синдром одолел. Устал старик от неволи. Вот и взвыл. Сам себе смерть вымаливает.
— Такому ждать недолго,— вздохнул Касьянов.
— Зато другие, узнав об отмене расстрелов, от радости на уши встали.
— Молодые! Жить охота! Есть на что надеяться. Раз выжили, значит, не впустую. О побегах мечтать станут,— глянул Федор Дмитриевич на Соколова.
— И не только мечтать. Нам за последние месяцы охрану втрое увеличили. Сторожевых собак три десятка прибавилось, уж не говорю обо всех заборах, ограждениях, технических средствах. А все равно, пусть не каждый день, но каждую неделю пытаются бежать наши зэки. Знают, дальше нашей зоны тюрем нет, больше, чем пожизненно, уже не влепят. Значит, ничего не теряют и не рискуют ничем, кроме собственной жизни. Но ею они не дорожили и на воле,— вздохнул Соколов.
— Где ж логика? Сам говорил, что зэки боятся деляны и не хотят там вкалывать, знают, что могут погибнуть. И в то же время жизнью не дорожат? Так как понять тебя? — спросил Егор.
— Да все банально. Ведь все мы знаем, что когда- то уйдем из жизни. Но почему-то никто не торопится. Не хочется свалить раньше времени от рук киллера. Каждый мечтает слинять своей смертью, без чьей-то помощи. Так и зэки. За жизнь не держатся, но и выпускать ее из своих рук не спешат.
— Ну, а как же те, кому расстрел милее? — прищурился Касьянов.
— Таких немного.
— И все же имеются?
— Новички!
— И сразу на пожизненное влетели?
— А как ты хочешь, если они бандитам продались с потрохами? Ладно, воры, киллеры и прочее говно! Они — мразь каждодневная! Не сыскав своего места в стае, озверели. Но ведь не продали свои души чеченским бандитам, не пошли с ними взрывать и убивать всех на своем пути. А эти? За деньги мать родную пустят в куски. Вот и сцепились мои с новичками. Пообещали устроить им разборку, не отходя от шконки, и вырвать яйца вместе с языками голыми руками за то, что они своих славян положили под ноги бандитов.
— Сами такие же! — огрызнулся Егор.
— Третий промах твой! Такие, но не из тех! Да, голодное брюхо толкнуло в грех. Они и сами не отрицают своей вины. Но никто из них не продал то, что они считают первым и последним,— свою кровь, землю, звание славянина.
— Ой, Сань, кончай темнуху лепить! Прямо ангелы канают у тебя в зоне! — сморщился Федор Дмитриевич словно от зубной боли.
— Как хочешь! Но вломили новичкам мои деды классно. И гордо пошли в «шизо», не переча как обычно,— Соколов выдержал паузу.— Покуда в моей зоне канали зэки со сроками, все шло терпимо. Как только привезли пожизненных, их бессрочными прозвали, намного труднее стало. Мешанина началась. Зэки меж собой махаются: одним есть чего ждать, другим — воли не видать.
— А почему пожизненных к тебе привезли? Ведь, помимо твоей, имеются еще зоны со строгим режимом содержания? — спросил Федор Дмитриевич.
— Имеются, все о них знают. Да толку? В одной — эпидемия желтухи, в другой туберкулез свирепствует. Вот и прикинь, если там зэки каждый день умирают.
— Какая разница, если их на пожизненное привезли?— пожал плечами Егор.
— Ну, мы о том говорили раньше. Никто не хочет расставаться с жизнью прежде времени,— осек Соколов и, присев у костра на бревно, уставился взглядом в огонь.