Шрифт:
— Благодарствую, Егор! Не столь гостинцы, сколь память дорога! Как здоровье нынче? Трещин не дает?
— Все нормально. Дышу без сбоев.
— Не высыпаешься. То худо! Глянь, какие круги под глазами. Аль бабная зона худшее нашей? Мороки и забот прибавилось?
— Их везде хватает.
— Ну-ка, дай руки, погляну, чего их дрожь пробирает? Аль к выпивке потянуло, а може, бабы с дороги в канаву стаскивают? Ты им не поддавайся. Те лахудры к доброму не способные. Знамо дело, им абы плоть пощекотать, про душу не болеют! О! Вишь, как оно! Снизу весь пустой, баба выжала. Крутая кобылка, горячая! Не промахнул нынче, жаркую оседлал. С выпивкой воздержись, слышь, нутро перетряхивает с гулом. Не срывай его, побереги. Вона как вчера набрался: сердце скачет, взахлеб дышишь...
— Всего сто грамм принял.
— Кажный вечер прикладываешься, а тебе не можно. Слабый ты! С самого детства дохляк!
— Хорош дохляк! Сколько лет в зонах работаю. Тут не всякий здоровый потянет! — не согласился Платонов.
— Дурное дело — не хитрое,— буркнул Кондрат хмуро и добавил,— путний мужик ни за какие деньги сюда не уговорился бы!
— Выходит, я — дурак? — обиделся Егор.
— Тебя по молодости схомутали, когда заместо мозгов единая мякина водилась. Так и других треножат. Нече серчать, правду сказываю! — прощупал затылок, макушку и продолжил,— переживал чего-то шибко, а не стоило. Все само наладится. Едино, в грех не впадай. И еще: сказывай, с чем заявился? Не томи себя,— предложил неожиданно.
— Верно, Кондрат, угадал! С просьбой я к тебе пришел. Только не знаю, согласишься ли?
— Ты сказывай — я помыслю.
— Начальнику вашей зоны помощь нужна.
— Соколову что ли?
— Ну, да! Ему.
— Че надумал бес! Он меня в тюрьме томит, а я ему подсоблять должон? Иль в дураках дышу, что свово ворога спасать стану? — рассердился дед.
— А разве он тебя судил, дал срок и сюда привез? Будь его воля, давно бы отпустил тебя на свободу. Я это лучше всех знаю. Он жалеет, но помочь не может. Ни в его власти такое! — вступился Платонов за Соколова.
— Злой он мужик, то сам ведал. С людями худче собаки брешется и все матом.
— Достают его, от того срывается. То драки с поножовщиной, то в бега линяют, чифирят, наркоманят, деньги отнимают, за них же убивают друг друга. А недавно, наверное слыхал, начальника охраны чуть не убили.
— Слыхал! То как же! Земля круглая, сплетни по ней наперед люду скачут,— улыбнулся дед загадочно.
— Говорят, что сам Медведь его наколол?
— Тот ужо в покойниках почивал. На что ему живые сдались? Хочь и не без загадок пахан коптил белый свет, много ему было дано. Ан, не впрок пошло...
— Вот этот Медведь и теперь на Соколова охотится. Домой приходит к нему ночами, на работе следом ходит. Веришь? Совсем извел мужика! Сможешь ему помочь?— спросил Егор.
Кондрат долго молчал, обдумывал услышанное.
— Не посланник надобен. Самого глянуть стоит. Справлюсь, аль нет, тогда и лопотать. Вслепую что толку брехать? Нехай сам заявится. Один, без главного охраны. Того не возьму в лечение. Ему боль в наказание от самого Господа. Он так решил. Знамо, я не смею поперек Его воли стать,— сказал сурово.
— Значит, Александру Ивановичу можно к тебе прийти? — уточнил Егор.
— Нехай жалует ко мне,— подтвердил старик.
Вскоре Соколов сидел у Кондрата. Дед внимательно выслушал человека. Ощупал всю голову, грудь, проверил руки, плечи. Достал из-за котла пузырь с темной жидкостью:
— Кажный день по три раза до еды испей по чайной ложке. Через три дня твоя хворь уйдет навовсе. Но опрежь заговорю. Сиди смирно, не трепыхайся и помни, начну молиться. Тебе не по себе станет. Боль всю грудь сведет, словно судорогой. Не боись и не крутись, так и должно быть. Когда заговор читать стану, во рту сухость объявится, голова кружиться будет. Не тревожься, и это пройдет.
Кондрат закрыл двери котельной изнутри наглухо, чтоб никто по случайности не вошел и не помешал. Сам стал молиться.
Александр Иванович сидел на стуле, не шевелясь. Из глаз его непрерывным потоком бежали слезы. Соколов не понимал, что с ним происходит. Все тело, будто чужое, расслабилось, перестало слушаться. Человек впервые в жизни почувствовал, как из него отовсюду побежали колючие, жгучие потоки. Они вырывались наружу клубками, струями, ручьями. Казалось, что они свернут шею, вывернут руки и ноги в обратную сторону. Боль была такой, что Александр Иванович еле сдерживал крик. Стон вырывался из горла помимо воли.
Соколов разжал зубы и почувствовал, как тугой шар вырвался из груди наружу. Как сказочно легко задышалось после него. Лишь слабые отголоски боли нет-нет, да и выходили вместе с выдохами.
Человек пытался вслушаться в слова Кондрата, но долетали лишь отрывки сказанного, тогда он прислушался к происходящему в самом себе.
Заледеневшее поначалу тело начало потихоньку согреваться. Все началось с макушки, по ней, будто кто- то играясь, водил теплым пальцем, от которого вниз кругами сползала тяжесть. Она миновала голову, шею, плечи, долго колола грудь, опустилась к поясу, обхватила спину жестким, тугим ремнем, сдавила до стона.