Шрифт:
— Значит, сын, говоришь! — переспросил Егор.
— Да, к моему горю,— послышался вздох.
— Как зовут тебя?
— Зачем? К чему имя, если только что отказался, да еще мать облажал ни за что?
— Я, как и все, имею право на сомнение. Тем более, что столько лет прошло.
— Могу тебе доказать, да не хочу, потому как сам стыжусь такого вонючего родства.
— Тогда зачем звонишь? — спросил Егор.
— Чтоб ты вывел меня на волю. Хоть одно доброе дело за всю жизнь сделай!
— Этого не смогу.
— А что можешь? Сирот строгать? На то ума не нужно. Если не поможешь слинять из зоны, я всюду, даже в органах, объявлю, что ты — мой отец. Сам знаешь, что тебя тут же попрут с работы.
— Мне не страшно. Объясню все. Поверят и поймут. А тебя отправят на Диксон. Станешь белых медведей кормить. Там имеется зона для таких, как ты, крутых. Побазарь еще.
— Не пугай! Я уже пуганый! Та зона, о которой треплешься, два года назад рассыпалась в пепел. Сожгли ее пьяные охранники. Да так, что восстанавливать не поимело смысла. Меня оттуда сюда, к вам отправили, потому что отовсюду линял. И здесь не засижусь.
— За что попал на зону? — спросил Егор.
— Жить было не на что! И «ходка» — не первая, все со жмурами как назло.
— Какой срок?
— Бессрочный как сиротство,— ехидно хмыкнуло из трубки.
— Пожизненно? — ахнул Платонов невольно.
— Ну, да! Во лягавые мозги. До медведя быстрей дошло бы. Судья, лидер, покуражился, а обвинитель, не хуже тебя, тупой попался. К исключиловке приговорили. Пока меня таскали по зонам, примеряя к каждой стене, расстрелы отменили. Вот и остался в этой зоне до конца жизни. Разве это справедливо в мои годы?
— Сколько ж тебе лет?
— Ну, даешь, полудурок! Себя тряхни, вспомни!
— А почему ты не отвечаешь? Ни возраст, ни имя не говоришь? Случайно ли?
— Отпусти меня неузнанным! Так обоим будет легче.
— Много хочешь! — оборвал Егор.
В душе его вскипело негодование на наглость человека, не просившего, а требующего непомерного.
— Значит, не хочешь фаловаться? Может, за «бабки» столкуемся?
— Нет! Не обломится! — ответил Егор зло.
В ответ услышал:
— Я давал тебе шанс очиститься. Ты сам его не принял. Теперь дыши с оглядкой. Я тебя тоже не пощажу! — легла трубка на рычаг.
Платонов решил поговорить с Соколовым, рассказать ему обо всем, предупредить и посоветоваться. Именно потому с утра позвонил Александру Ивановичу. Тот, выслушав Егора, предложил сразу:
— Давай вечером, после работы увидимся. Хочешь, сам приходи, или я к тебе заскочу. Дело у тебя какое появилось ко мне? Верняк, что Зойку сам уломать не можешь! Ничего, я ее в один момент... Опыт остался по части уговоров. Вот с остальным уже не поручусь.
— Какая Зойка? Я забыл, когда видел ее в последний раз,— признался со вздохом.
— С чего так приморозился?
— При встрече расскажу.
Вечером Александр Иванович пришел к Егору, как и обещал. Спросил сразу в лоб:
— Ну, что у тебя обвалилось на каком месте? Где блоха кусает? Говори.
Егор рассказал о встрече в зоне, ночном телефонном разговоре и спросил:
— Что мне теперь делать? Самому подать рапорт?
— Зачем? Кто тебя принуждает?
— Обстоятельства. Сын осужден на пожизненное. Отбывает в зоне. И я в этой системе...
— Видишь ли, у вас, кроме внешнего сходства, нет ничего. Ты его не растил и не воспитывал. У тебя имелась своя семья. С той бабой ты не расписывался и не появлялся в ее доме. Не поддерживал связь, не вел общее хозяйство, и она даже не сообщила о рождении сына. Ну, а по молодости с кем не случаются ошибки? И ответственность за осужденного ты нести не можешь. Никто уверенно не может сказать, что это твой сын. Но даже если и так, за его воспитание нужно спрашивать с матери. Ты в ответе лишь за свою дочь, но и то до совершеннолетия. Дальше она сама отвечает за свои поступки. И неважно кто чей ребенок, перед Законом все равны.