Шрифт:
Соколов знал, что это не Кондрат. Тот читал заговор, не касаясь руками его. Мужику, впервые ощутившему на себе необычное воздействие, было не по себе.
Тугая петля постепенно опустилась на ноги. Поколов в коленях, сползла вниз и точно ушла в пол, растворилась в земле.
— Все! — выдохнул Соколов.
— Сиди! Ишь, торопыга! — мигом надавил на плечи старик, тут же оказавшийся рядом.
Он не дал встать, запретил говорить, лишь обронил скупо:
— Пусть целиком сбегит хворь.
Александр Иванович видел, как нелегко приходится Кондрату. Рубашка на нем взмокла до пояса. Со лба пот лил. Старик выглядел так, точно вагон угля разгрузил в одиночку без отдыха.
Лишь к обеду Кондрат присел на раскладушку, ослабший и усталый.
Соколов встал со стула, улыбаясь. Состояние было таким, словно только на свет появился.
— Дед, да ты — кудесник!
— Закинь глумное нести.
— Что это было со мною, Кондрат? Крутило, выворачивало и ломало так, что думал не встану. Сколько боли стерпел!
— Запущенный был, оттого и выворачивало. Навредила тебе зона! Здоровье подпортила. Не мудро было нервам сдать. Мог в психушку угодить. Оттуда уже не вырвать никому. Оно и кровь больная. Рывками шла, надрывно, но ништяк, нынче ты полегче дышать станешь. Хочь еще пару раз сюда заявишься.
— Дед, а кто меня вот так нагрузил? Или сам нацеплял болячек?
— Оно, гражданин начальник, всего хватило на вашу душу. И сам себя не сберег, и зона подмогнула, ответил старик, кивнув.
— Какой для тебя начальник? Сашка я, так и зови! — смутился человек, покраснев.
— Вот энтот пузырь с питьем, какой я дал, не запамятуй. Настой тот все остатки подчистит. Это черный мак, его семена. Он — от всех лиходеев защита. Когда изопьешь, для ворогов своих недоступным станешь. Ни яд, ни пуля не возьмут, и здоровье при тебе останется. То верное сказываю.
— А как сам без него? — растерялся Соколов.
— Ужо без нужды. Свое отжил. Пора на покой сбираться. В энтом свете задерживаться не стоит,— опустил голову старик.
— С чего так? На счет вас я сам к следователю съезжу. И с прокурором поговорю! — пообещал Соколов.
— Не надо Шурик! У меня в доме никого не осталось. Бабка отошла, даже кошка издохла. Некому нынче похлебку сварить. А помру, кто схоронит? Тут не оставят, закопают в земь. И как-никак харчат меня. Все ж догляжен, а там кому сдался? Не гони! Никому здесь не чиню помеху, а на воле соседи сохли с зависти. Хворь такая у людей водится. От ней не избавишь никого. Потому краше тут отойти. Никто по мне на воле не стонет.
— А дети? Или нет их у вас?
— Имеются, то как же! Дети как вши, сколько ни корми, едино грызут,— отмахнулся старик, замолчав.
— Кондрат, вы слышали, что случилось с Виктором Ефремовым?
— Кто такой?
— Наш начальник охраны.
— Дошло и до меня. Зэки просказали.
— До сих пор не пойму, что случилось с ним в тот день? Кто наколол его? Не мог же, в самом деле, мертвый Медведь встать из могилы ради Ефремова?
— То ты про бывшего пахана? — крутнул головой дед и продолжил,— об ем сторожко сказывай. Особый мужик. Кулаком не сшибешь, ничем не достанешь. Случайно пуля в него попала. Каб не тонкий лед под ногами, не упал бы и не потонул. Жил бы и поныне.
— Но ведь сволочью был, негодяем! Сколько крови на руках имелось, его расстрелять, что помиловать,— убеждал деда Соколов.
— Согласный с тобой. Сатана — не человек, но силу имел агромадную. Опрежь всего гипнозом владел. Тем был силен. И многих своих ворогов в могилу свел. Одни разума насовсем лишились, другие себя порешили. Серед их не только милиция, або такие, как ты и Ефремов, но и свои, ворюги. Никого не щадил кровопивец. А сколько девок и баб погубил — без счету! Однако, ништо не впрок. Все промежду пальцев упустил, хочь имел много. А жизнь выдалась менее кубышки.
— Как же он сумел Ефремова на складе приловить? Неужели впрямь из могилы встает?
— Многое умел Медведь. И теперь, хочь упокой- ник, люд будоражит. Но Ефремова не он сыскал.
— Но ведь никаких следов не нашли, не увидели ни одного человека. Собаки и те не подняли шум, а ведь их у нас — громадная свора.
— О, замолкни и подумай, кто ж это мог статься, что ни псы, ни люди его не заподозрили? Такое неспроста,— улыбался старик.