— Мне плевать, как ты к ней относишься. Я люблю Клаву и никогда ее не оставлю!

— Зачем я тебя на свет произвела? Все дети как дети, только ты—дурак! Променял меня, свою мать, на подзаборную дешевку! Вот и ступай к ней, при­дурок!

— Я уйду. Это и так понятно. Моя нога не пересту­пит твой порог. Я больше не считаю тебя своей мате­рью и навсегда отказываюсь от тебя. Ни общения, ни помощи не жди. Помогают родителям, а не зверюгам, не врагам! — пошел к двери без оглядки.

— Уходи, чтоб мои глаза тебя не видели. Будь ты проклят до конца жизни со всею своей семьей. Чтоб вы там кровью захлебнулись, чтоб каждый кусок хле­ба запивали слезами. Пусть дети родные на куски вас порвут! — увидела бледное перекошенное лицо сына.

Тот вышел из дома, громко хлопнув дверью.

А через неделю Варвару взяли под стражу. Вскоре ее осудили на пять лет лишения свободы. Ни судья, ни заседатели не обратили внимания на то, что Клав­дия сама спровоцировала побоище. Варю наказали за погибшего ребенка. Все сыновья, кроме младшего, за­щищали мать. Невестки, помимо Клавки, выгоражива­ли Варвару всеми силами. Только младший сын с же­ной сидели в стороне от семьи и настаивали, чтобы суд наказал старую пожестче.

Варвара даже не смотрела в их сторону. Она пони­мала, чем вызвана дополнительная ненависть. Еще до начала следствия, как только ушел из дома млад­ший сын, бабка сходила к нотариусу и переделала за­вещание. Денежный вклад, а он был немалым, дом и все имущество разделила на четверых сыновей, не оставив пятому ни копейки. И даже на суде, плюнув в его сторону, повторила проклятье, отказавшись от сына перед всеми. Тот криво усмехался.

В зоне, когда узнали, за что посадили старуху, мно­гие посочувствовали бабке:

— Чего в семье не случается? Зачем было до суда доводить? Не лезла б в рожу, сама не схлопотала б.

— Да! Это и впрямь круто!

— Мало ей вломила Варя! Надо было так отмудохать, чтоб не встала вовсе! — говорила Тонька.

— Баб Варь, иди, бабы тебе погадают,— предло­жила Ирина Мещерякова.

— Ой, Варюха, а твоя змея опять брюхатая,— рас­кинула колоду Шурка Мельникова.— Гля, девку родит. А как болеть станет!

— Кто с них? — подскочила Варвара.

— Клавдя!

— Она век гнила. Куда хуже? Скоро из ушей черви полезут у чахоточной!

— А у сына любовница появится.

— Слава Богу! — и подскочила в ужасе,— у ка­кого?

— У младшего.

— Пусть косой десяток объявится, хоть все дере­венские бабы его зазнобами станут!

— Ох, и базарить они будут с женой! Дня без ругачки не пройдет.

— Мое достанет,— улыбалась Варя.

— А твой старший скоро большие деньги получит.

— Дай ему Бог! — светилось лицо в улыбке.

— Тот, который за ним родился, далеко уедет. В са­мую заграницу вместе с семьей. Там и работать, и жить начнут.

— Он — врач. Надолго ли поедет?

— Насовсем...

— То плохо,— качала головой Варя.

— Кому как. Он останется довольным.

— Тогда ладно, пускай едут. Коль не понравится, воротятся, не останутся без угла.

— Двое других, как и теперь, не любят дергаться. Так и доживут с детьми дружно, спокойно.

— А чего еще надо им? У них все путем.

— Варь, тебя старший сын после зоны к себе по­зовет жить насовсем.

— Ни к чему! Не хочу дышать из-под невестки. Она хоть и хорошая, но я в своем доме сама себе хозяйка. Оно знаешь, как у меня с ними повелось? Чем даль­ше, тем роднее.

— Чем старше, тем труднее,— добавила зэчка.

— А я до воли доживу? — удивилась Варвара.

— И до свободы доживешь, и на воле пораду­ешься.

— А младший мой так и будет с Клавдей до конца жизни маяться?

— И жить не станут, и не разбегутся.

— Как так?

— Сама прокляла. Чему удивляешься? Каждый день в слезах и ссорах, меж собой ладу до смерти не сыщут. Даже драться будут. Сын пить начнет крепко, с дому своего на пропой потянет. Дочка его вырастет панельной шлюхой.