Шрифт:
С полчаса успокаивали собаки баб. Когда охранницы позвали их, ни одна из женщин не могла самостоятельно встать на ноги.
И только старая бабка, еще до драки юркнувшая на свою шконку и укрывшаяся одеялом с головой, крестилась истово и говорила:
— Спаси нас, Господи, и помоги!
Избитые, покусанные бабы не скоро пришли в себя. Не все заметили, как исчезла охрана. Зэчкам никто не помог, но ругаться вновь и сетовать они боялись.
Бригадирша смотрела на новых, злорадно посмеиваясь:
— Ну, как шухер удался? Все отгрызли вам собачки? То ли будет, когда в «шизо» загремите? Песики — только разминка.
Больше всех досталось от собак Шурке, но она, сцепив зубы, встала, чтобы не торжествовала и не праздновала свою победу бугриха. Та и не скрывала свою радость.
Пока новенькие привели себя в порядок после псиной трепки, в бараке все успокоились. Кто-то спал, другие писали письма, а некоторые разговаривали между собой, сбившись в кучки. Вот так и старуху из новой партии пожалели бабы, обсели бабку со всех сторон. Интересно всем узнать, за что такую дряхлоту в зону упекли.
— Тебя как же звать, мамка? — спросила старую бригадирша.
— Акулина,— ответила тихо, как всегда разговаривала с начальством.
— За что к нам попала, бабуля?
— Из-за деда своего, кобеля лысого! — выкатились из глаз две слезинки-горошинки.
— Убила его?
— Не-е! Не одолела б. Живой супостат и ноне. Полвека с им промаялась, уж не то дети, внуки семьи заимели. Правнуки объявились, а на плешатого лешака угомону нет. И до сей поры по бабам скачет змей. Смолоду кобель был. Совестно сказать людям, а он как сбесился!
— Сколько ж лет ему? — спрашивали зэчки.
— Много! За семь десятков повалило. Весь как задница голый сделался. Ни единого волоса на голове не уцелело, а озорует ровно вовсе молодой. Хотя завсегда был таким,— вздохнула бабка.
— Бабуль, ты его окалечила?
— Не-е, не достала ни скалкой, ни коромыслом. Сбег окаянный, прямо из рук вырвался. А я бегать не могу, ноги мои болят.
— Так коль убежал, за что тебя судили?
— Я ж видела, куда сбег! Прямиком к соседке, через огород и на месте. Она впустила и дверь — на засов. Мне не открыть, как ни бейся. Эдак с ней он давно путается. Почитай, годов двадцать как ее мужик помер. Он вовсе молодым на тот свет ушел, а и Надежда молодше меня намного. Чего ей от мово старика надо? Могла б по себе сыскать мужука. Так вот моего вздумала увести и получила. Облила я ее дом бензином и подпалила. Разве не обидно, что мой хозяин там блудничает с этой сукой? Ну, оне вдвух в окно выскочили. Весь деревенский люд видел этот срам. А дед мне сказал, сатана облезлый, мол, если раньше исподтишка к Надьке навещался, теперь навовсе к ней перейду жить. Во, оно как!
— А за что посадили?
— За дом, он — колхозный. Весь начисто сгорел. Не то я спалила, не того, кого надо! И не только за дом, а еще за енту суку, что я ее погубить хотела. А она — колхозная буржуйка! Дак вот за этот чирий на жопе меня сюда запихнули.
— Че-то путаешься, бабка? Сожгла соседский дом, при чем тут старик?
— Как так? Он с той Надькой весь чердак обвалял, петух щипаный! Если б он к ней не бегал, на што мне Надька сдалась бы?
— Бабуль, тебе сколько годков?
— Семь десятков стукнуло.
— На что тебе дед сдался теперь? Ведь не девка! Зачем на его портки цепь надевать? Бегает козел и черт с ним. Самой меньше мороки. На кой ляд за ним бегаешь? Столько лет мучилась, хоть теперь отдохни от него.
— Какая добрая! Дедом кинуться? Он самой не лишний. Каб не нужен был, давно бы выпихнула.
Все зэчки, что сидели вокруг, расхохотались.
— Бабка Акулина, а какой тебе толк от деда?
— Ну, как так? Все ж мужик! И нынче работает, и пензию получает. Я ж больше дома сидела, детей и внуков растила. По дому, со скотиной, в огороде управлялась, потому по старости пособие дали. На него не прокормишься. И силы не те, подмога нужна, а он сбег к бляди. Эта Надька на весь колхоз — единая мильенщица. Собирает со дворов молоко и свозит в город. У нас — за копейки, там за рубли сбывает его. И жирует стерва. Таких, как мой дурак, облапошивает, вокруг пальца крутит.
— А что, других мужиков нет в деревне?