Он выстрелил, обернувшись на бегу, Реддвей пальнул ему вслед для острастки, Турецкий поддержал. Невероятно, но по крайней мере один из выстрелов достиг цели! Или нет? Симпсон был уже на границе видимости, он с размаху плюхнулся на землю и застыл, неестественно вывернув голову назад, лишь через несколько секунд после того, как Турецкий и Реддвей стреляли последний раз.

Турецкий подбежал к нему.

– В яблочко! – констатировал он, бегло осмотрев тело. – Прямо в сердце, навылет.

Реддвей торопливо обшарил карманы. Кроме паспорта, водительских прав и мобильного телефона, у Джеффри ничего не было.

Где– то в тумане по направлению к особняку Романова послышался топот и собачий лай.

– Уходим! – Турецкий шагнул в камыши, ничего не видя под ногами, сразу увяз по колено в илистом дне и неловко, боком плюхнулся в воду.

Романов согласился Черного принять, подошел к телефону (кто не знает, – не удивится, а Черный знал прекрасно: это все равно что в Кремль позвонить: «Здрасте, я Ляпкин-Тяпкин!» – а из Кремля отвечают: «Секундочку! Соединяем с президентом»), сразу узнал: «Наш американский литератор!» – и более того, что уже окончательно сбило Черного с толку, обрадовался прямо как родному:

– Ох… Приезжайте, Порфирий Рудольфович, сижу, как Тортилла на своем болоте.

Даже имя– отчество вспомнил. Страшная мысль промелькнула у Черного: и он тоже в заговоре! Черт, все, все против него в сговоре. На кого ставить?! А ставить на кого-то надо, иначе скоро прикончат -удивительно, что до сих пор не чпокнули. Наверное, не могут решить, как с ним сподручней разделаться…

Вся семья в сговоре против таракана, загнали в угол и обсуждают, что делать дальше: раздавить тапком, прихлопнуть мухобойкой или пшикнуть дихлофосом…

Он, отпихнув кое-как сомнения относительно собственной безопасности, вскочил в джип.

Погода стояла сырая и мерзкая, гроза ходила кругами вокруг города, то утихая, то снова набираясь сил, а вдоль Москвы-реки и по всему Серебряному Бору висел отвратительно-серый туман, от чего, по-видимому, проистекала романовская меланхолия. Сам Романов изволил бриться. Около него суетился ископаемый реликт – маленький лысенький сгорбленный столетний цирюльник с опасной бритвой, ножницами, доставшимися ему, наверное, в наследство от прадеда, нещадно кромсавшего ими боярские бороды по велению Петра I, и баллончиком суперсовременного геля для бритья. Романов поминутно болезненно морщился.

Священнодействие, совершавшееся в полном молчании, заняло около четверти часа, потом старичок почтительно удалился. С его исчезновением исчезло и страдальческое выражение с лица хозяина, он зарумянился, заулыбался, как деревенская красавица, спешащая на свидание, и первым завел беседу.

– Скажите, Порфирий Рудольфович, с чего вы начинаете работу над новой книгой?

Здравствуйте, дачники! Приехали. Черный заерзал в кресле, заранее ужаснувшись предстоящему разговору. Значит, Романов задумал нетленное произведение и, мучимый творческими сомнениями, желает спросить совета у профессионала. Дело швах, мать его. Вон как щечки раскраснелись.

– Ну… Видите ли, Витольд Осипович… – Черный сделал вид, что поставлен в тупик масштабностью вопроса, соображая, как бы побыстрее и повежливей сменить тему. Эврика! Нужно самому взять Романова в соавторы! Нет, в соавторы он, пожалуй, не пойдет, да и бестактно делать такое предложение начинающему автору, тогда – в консультанты! Важно, чтобы имя стояло на титульном листе. А такое имя – это щит, броня, мать его! – Видите ли, – он с глубокомысленным видом развел руками, – смотря какого рода книга.

– Книга, Порфирий Рудольфович, она женского рода, – глядя куда-то поверх Черного и продолжая лучезарно улыбаться, вдохновенно произнес Романов, – а читатель – мужского, независимо от пола, ибо постигает текст посредством логического, то есть мужского начала. Процесс чтения же – не что иное, как соитие, которое ведет либо к взаимному удовлетворению страсти, либо к взаимному разочарованию, либо к иным известным вам из жизненного опыта результатам.

Так вот оно что, вот почему Романов столь охотно его принял! Обыкновенное землетрясение в мозгах, случающееся с русскими регулярно и без всякого повода, а в данном случае еще и дерьмовая погода поспособствовала. Пришли в движение глубинные пласты загадочной русской души, на поверхности образовались трещины, в которые хлынула ее расплавленная сущность: черная достоевщина (каламбур, надо же!), стремление к самообману и главное богатство национальных подчерепных недр – неукротимая тяга к словоблудию.

Черный кивнул, делая вид, что воспринимает слова Романова всерьез.

– Нечто похожее утверждает Джонатан Каллер: текст – это девственница, hymen, а чтение – women, то есть особа во всеоружии сексуальной виртуозности. Я же полагаю, что не существует текста, в смысле «текста вообще», равно как и «читателя вообще», тем более не существует «чтения вообще», и уже полная бессмыслица – искать у этих несуществующих субстанций половые признаки.

Романов скользнул по нему взглядом, не задержался, снова отвел его куда-то вверх и погрозил пальцем. Как в зеркало смотрит! Видит только свое отражение.