– Термин «меркаба» рождён древнеегипетскими словами «мер» – «свет», «ка» – «дух», «ба» – «тело», и означает «световое тело» человека в форме звёздного тетраэдра, позволяющее перемещаться в пространстве-времени. По другим источникам, меркаба – «небесная колесница», что тоже близко к истине. Она бывает природная и техническая, исполненная по определённым лекалам. Между прочим, первую техническую меркабу, – Дмитрий Дмитриевич усмехнулся, – создал, по преданиям, Люцифер.

Саблин сдвинул брови, повертел в пальцах многогранник, перевёл взгляд на Прохора:

– Значит, он родственник Люцифера?

Дмитрий Дмитриевич засмеялся.

– Все мы его родственники. Если враг человечества пользуется придуманным им оружием, почему мы не можем воспользоваться этим оружием в борьбе с ним?

– По этическим соображениям.

– Что ж, в таком случае мы уже проиграли.

– Я не говорил, что отказываюсь пользоваться… меркабой.

Дмитрий Дмитриевич остро и испытующе посмотрел на каждого из гостей.

– Мне тоже не по душе пользоваться инструментами дьявола, но я могу вас успокоить: эргион – не из их числа, он промыслен Творцом Мироздания, а не его оппонентом, и носит характер этического ключа, показывающего дорогу к Первозакону. Для этого он и был придуман. Однако вы знаете человеческую психологию не хуже меня: всё, что может принести благо, в первую очередь применяется людьми как оружие. Меркаба, каббалигоны, эргион – в том числе. Вселенная сама по себе не добра и не зла, как не добра и не зла энергия, её насыщающая, всё дело в том, как её применяют люди, чего в них больше – от Бога или от дьявола. Простите меня за философское отступление.

Саблин задумался.

Молчал и Прохор, взвешивая слова ректора и пытаясь найти в его концепции изъяны.

Лишь Устинья восприняла сказанное как упрёк.

– В нас нет зла, – тихо сказала она.

Дмитрий Дмитриевич кивнул, серьёзно и сожалеюще.

– Я вижу, и это даёт мне надежду. Можно, как греческие стоики либо философы-фундаменталисты, заявить: ничего изменить нельзя, всё будет так, как должно быть, даже если будет иначе.

– Наша хата с краю… – пробормотал Прохор.

– Именно, друг мой. Но можно и нужно что-то делать ради этого мира. Если есть шанс исправить искривленное, помешать Злу искажать жизнь, этот шанс надо использовать.

Где-то прозвонил телефон.

Дмитрий Дмитриевич сказал: «Извините», – вышел.

Саблин исподлобья посмотрел на Прохора.

– Ты в чём-то сомневаешься?

Прохор помедлил.

– Если честно…

– Не жуй солому!

Прохор внутренне вздрогнул, снова вспомнив реплику одиннадцатого: «Не жуй опилки!» Знал бы он, как невероятно трудно ломать характер и сознательно переходить в иное состояние, соскоблить с души слой лени…

– Я не жую… просто я не уверен в себе.

Устинья догадалась о его переживаниях, взяла за руку.

– У нас всё получится! Я буду с тобой!

– Только тебе не хватало вмешиваться в наши мужские дела, – проговорил он полушутливо.

– Это и мои дела!

Вошёл Дмитрий Дмитриевич.

– Вижу, вы пришли к какому-то решению?

– Мы идём с вами! – твёрдо сказал Саблин.

– В таком случае извольте запоминать мои указания, советы и предложения. Начнём с эргиона. Я расскажу, как им пользоваться для внедрения в любое живое существо, где его можно найти – я оставил с полсотни модулей в разных числомирах, – а также как легче всего переходить в состояние транзакции.

– И мы сможем путешествовать по другим измерениям? – недоверчиво спросила Устинья.

– Сможете! – пообещал ДД.

Никто из «родичей» на связь не выходил, и Саблин начал беспокоиться. Не за себя. За Прохора в первую очередь, тело которого продолжало оставаться неподвижным, и за Юстину, вынужденную решать задачи, непосредственно её не касающиеся, но заставляющие нести ответственность за судьбу человека, к которому она была неравнодушна, как бы ни старалась это скрыть.

В девять часов вечера она постучалась в номер Прохора, и Саблин открыл дверь. Покачал головой в ответ на её взгляд:

– Ничего.

– Надо уходить, – сухо сказала Юстина. – Мы обнаружили двух наблюдателей: одного за пределами пансионата, сидит в старом уродском «Запорожце» четырнадцатого года выпуска, второго среди рабочих, выкладывающих дорожки из плиток. У него бинокль и рация. Предлагаю взять обоих, допросить и тихо убраться отсюда поближе к аэропорту.

– Пока с нами не свяжутся «родичи» из второго превалитета, начинать отход не будем, – угрюмо отрезал Данимир.

– Будет поздно.

– Потерпи, Юсь, я верю, что всё разрешится. Второй Прохор переселится в нашего, и мы спокойно отступим.

– Он не такой, как мой… как наш Прохор, не комбатант, не спортсмен, не рукопашник… ботаник!

– Впервые слышу, – усмехнулся Саблин, – чтобы математика обзывали ботаником.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Да, ты права, второй Прохор мягче и рыхлее, но другого у нас нет. Если мы будем рядом, он справится.

– Что значит – мы будем рядом?