Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Существует ли Бог в синагоге?..»

Существует ли Бог в синагоге?В синагоге не знают о Боге,Существе без копыт и рогов.Там не ведают Бога нагого,Там сурово молчит ИеговаВ окруженье других иегов.А в мечети? Ах, лебеди-гуси.Там Аллах в белоснежном бурнусеДержит гирю в руке и тетрадь.Муравьиною вязью страницыПокрывает, и водки боится,И за веру велит умирать.Воздвигающий храм православныйТы ли движешься верой исправной?Сколь нелепа она и проста,Словно свет за витражною рамой,Словно вялый пластмассовый мрамор,Непохожий на раны Христа.Удручённый дурными вестями,Чистит Розанов грязь под ногтями,Напрягает закрученный мозг.Кто умнее – лиса или цапля?И бежит на бумаги по каплеЖелтоватый покойницкий воск.

«Иди, твердит Господь, иди и вновь смотри…»

Иди, твердит Господь, иди и вновь смотри —(пусть бьётся дух, что колокол воскресный) —на срез булыжника, где спит моллюск внутри,вернее, тень его, затверженная теснойокалиной истории. Кювьеещё сидит на каменной скамье,сжимая череп саблезубой твари,но крепнет дальний лай иных охот,и бытиём, сменяющим исход,сияет свет в хрустальном чёрном шаре.Не есть ли время крепкий известняк,который, речью исходя окольной,нам подаёт невыносимый знак,каменноугольный и каменноугольный?Не есть ли сон, едва проросший в явь,январский Стикс, который надо вплавьпреодолеть, по замершему звукуугадывая вихрь – за годом год —правобережных выгод и невзгод?Так я тебе протягиваю руку.А жизнь ещё полна, еще расчерчен светраздвоенными ветками, ещё мне,слепцу и вору, оставлять свой следв твоей заброшенной каменоломне.Не камень, нет, но – небо и гроза,застиранные тихие леса,и ударяет молния не целясьв беспозвоночный хор из-под земли —мы бунтовали, были и прошлисквозь – слышишь? – звёзд-сверчков упрямый,точный шелест.

«Организация Вселенной…»

Организация Вселеннойбыла неясной нашим предкам,но нам – сегодняшним, ученым, —ясна, как божий одуванчик.Не на слонах стоит планета,не на китах и черепахах,она висит в пустом пространстве,усердно бегая по кругу.А рядом с ней планеты-сёстры,а в середине жарко солнце,большой костёр из водородаи прочих разных элементов.Кто запалил его? Конечно,Господь, строитель электронов,непостижимый разработчиквысокой физики законов.Кто создал жизнь? Конечно, он же.Господь, великий Рамакришна,подобный самой главнойметагалактике гиперпространства.Он наделил наш разум телом,снабдил печалью и тревогой,когда разглядывает землюпод неким супермелкоскопом.А мы вопим: несправедливо!Взываем к грозному Аллаху,и к Богородице взываем,рассчитывая на защиту.И есть в Америке баптисты,что просят Бога о работе,шестицилиндровой машинеи крыша чтоб не протекала.Но он, великий Брахмапутра,наказывает недостойных,карая неизбежной смертьюи праведника, и злодея.Младенец плачет за стеною.На тополя снежок ложится.Душа моя ещё со мною,дрожит и вечности боится.Напрасен ладан в сельской церкви,напрасны мраморные сводыСвятопетровского соборав гранитном, медном Ватикане.Под чёрным небом, в час разлуки,подай мне руку, друг бесценный,чтоб я отвёл глаза от боли,неутолимой, словно время.

«Когда у часов истекает завод…»

Когда у часов истекает завод,среди отдыхающих звёздв сиреневом небе комета плывёт,влача расточительный хвост.И ты уверяешь, что это однаиз незаурядных комет, —так близко к земле подплывает онаоднажды в две тысячи лет!А мы поумнели, и жалких молитвуже не твердим наугад —навряд ли безмолвная гостья сулитособенный мор или глад.Пусть, страхом животным не мучая нас,глядящих направо и вверх,почти на глазах превращается в газнеяркий её фейерверк,кипит и бледнеет сияющий лёдв миру, где один, без затейнезримую чашу безропотно пьётрождающий смертных детей.

«Жизнь, ползущая призраком в буйных…»

Жизнь, ползущая призраком в буйныхнебесах, словно пламя – сквозь лес,где Прокруст, венценосный ушкуйник,крепкий отцеубийца Зевес,Геба гордая с тютчевским кубкоми орлы – или вороны? Стой.В предвечернем безветрии хрупком,в тишине и густой, и простойя трезвею. В опасном просторетолько мёртвые боги плывутнаяву. Испаряется море,и любовь – что скудельный сосуд.Опрокинуться? Или пролиться?Не судьба. Знать, приказано нам —молча вдовствовать,тёмные лицаподнимая к иным небесам.

«Как нам завещали дядья и отцы…»

Как нам завещали дядья и отцы,не споря особо ни с кем,на всякое блеянье чёрной овцыимеется свой АКМ.Но, мудростью хладною не вдохновлён,отечества блудный певецтанцует в тени уходящих времёни сходит с ума наконец.Твердит, что один он родился на свет,его покидает один, —и вот иногда он бывает поэт,а чаще простой гражданин.Напрасно достались ему задармаглаза и лукавый язык!Он верит, что мир – долговая тюрьма,а долг неподъёмно велик.Он ухо своё обращает туда,где выцвели гордость и стыд,где яростно новая воет звездаи ветер по-выпьи свистит.По морю и посуху, как на духу,скулит на звериный манер,как будто и впрямь различает вверхухрустальную музыку сфер.

«…эта личность по имени „он“…»

…эта личность по имени «он»,что застряла во времени оном,и скрипит от начала времён,и трещит заводным патефоном,эта личность по имени «ты»в кипяток опускает пельмени.Пики, червы, ночные кресты,россыпь мусорных местоимений —это личность по имени «я»в тёплых, вязких пластах бытияс чемоданом стоит у вокзалаи лепечет, что времени мало,нет билета – а поезд вот-воттронется, и уйдёт, и уйдёт…

«Кто ранит нас? кто наливной ранет…»

Кто ранит нас? кто наливной ранетнадкусит в августе, под солнцем тёмно-алым?Как будто выговор – нет, заговор, – о нет,там тот же корень, но с иным началом.Там те же семечки и – только не кривидушой, молитву в страхе повторяя.Есть бывший сад. Есть дерево любви.Архангел есть перед дверями раяс распахнутыми крыльями, с мечом —стальным, горящим, обоюдоострым.Есть мир, где возвращенье ни при чём,где свет и тьма, подобно сводным сестрам,знай ловят рыб на топком берегу,и отчуждённо смотрят на дорогузаросшую (я больше не могу),и уступают, и друг друга к Богуревнуют, губы тонкие поджав.Ржав их крючок. Закат российский ржав.Рожь тяжела. И перелесок длинныйза их спиной – весь в трепете берёз —малиной искривлённою зарос,полынью, мхом, крапивою, крушиной.