Был один из тех теплых дней, когда нет ни малейшего ветерка, небо прозрачно и чисто, будто только умытое, когда солнце кажется улыбающимся и так ласково греет, что хочется подставить его лучам всего себя. Ребята расположились возле лестницы ваграночной площадки. Кто присел на лебедку, кто на ступеньку лестницы, кто на пустую опоку, снятую со стоявшего рядом штабеля. Выше всех, на штабеле чугунных чушек, устроился Батурин. Когда подошли Селезнев и Мазай, Батурин чуть приподнял руку, призывая к порядку.

— Ребята, — громко заговорил он, — собрали мы вас за тем, чтобы рассказать хорошие новости. А такие новости есть. Сегодня директор училища получил письмо, в нем дело касается и некоторых учеников вашей подгруппы. Письмо, скажу вам откровенно, такое, что не может не радовать.

Кто-то из ребят захлопал в ладоши, кто-то крикнул Батурину, чтоб тот скорее читал. Мастер, скрывая довольную улыбку, нарочито строго прикрикнул:

— Потише, потише! Не спешите — узнаете. А будете шуметь — все в секрете останется.

— А тут, товарищ мастер, и секретного ничего нет, — тоном небрежного безразличия сказал Мазай. — Я знаю, откуда письмо. Хотите, товарищ мастер, угадаю?

Селезнев не любил выскочек и всезнаек и недовольно ответил:

— Ты на такие дела молодец, первым всегда догадываешься. Вот только в цеху с первого места соскочил.

Мазай чуть потупился, но все же возразил:

— Не тот нырок, кто нырнул, а тот, кто вынырнул.

— Вот это золотые слова! — вмешался в разговор Батурин. — Так, говоришь, знаешь, откуда письмо?

— Знаю. Из эмтээс. Платовской.

— Правильно, угадал, — одобрительно отметил мастер.

— А тут и угадывать нечего. Это я подсказал директору эмтээс, чтоб написал. Да. Что? Не верите? Ну, как хотите. А дело было так. Когда мы уезжали оттуда, он случайно повстречал меня на улице и ну нас всех расхваливать: и ударники вы, и мастера с золотыми руками, и такие, и сякие. Вроде как осталось нам только ордена выдать. Я и говорю ему, будто промежду прочим: от ваших хороших слов нам не холодно и не жарко. Вы лучше, вместо того чтоб со мной разговаривать, нашему директору письмо напишите. Он пообещал. Вот и все… Что же там пишут, товарищ Батурин?

— Я сейчас прочитаю. В общем, ребята, дирекция и партийная организация эмтээс за хорошую работу благодарят всю шефскую бригаду, пишут, что ребята работали, не считаясь со временем, и благодаря их старанию эмтээс успешно закончила ремонт и своевременно начала весенний сев. Потом в письме говорится, что делали токари, слесари — о каждом в отдельности.

— Все, значит, так, как я советовал! — хвастливо обронил Мазай. — Здорово получается, товарищ мастер, правда?

Селезнев, усмехнувшись, спросил:

— Так, может, ты и письмо продиктовал? А?

Мазай пожал плечами:

— Диктовать-то не диктовал, ну, а все ж приблизительно подсказал что смог.

Вдруг Оля подняла руку:

— Товарищ Батурин, можно вопрос? У нас прошел слух, будто в Платовке хотели назначить Мазая заместителем директора эмтээс, просили очень, а он заупрямился. Не пойду, говорит, и все. Если уж идти, так только директором. Не пишут об этом?

Ребята рассмеялись, а Батурин даже не улыбнулся,

— Об этом в письме ничего нет, а вообще о Мазае, Жутаеве и Бакланове пишут, и неплохо. Вот слушайте.

Он развернул лист, написанный на машинке, и громко, выразительно начал читать:

— «Большую помощь оказали формовщики Мазай, Жутаев и Бакланов. Без помощи мастера они заформовали все нужные детали, удачно провели плавку. Литье оказалось высококачественным. Мазай освоил формовку остродефицитной шестеренки для сеялки, и теперь эмтээс не испытывает в ней нужды…»

Мазай не ждал такой похвалы. Хотя он и надеялся, что Маврину неизвестно о его оплошности, но, когда Батурин начал читать, у него заныло сердце. Сейчас же он был полон радости, но показать ее не хотел.

Батурин прервал чтение, сунул письмо под мышку и оглушительно захлопал в ладоши:

— Браво! Молодец Мазай!

Сережа соскочил с лестницы и закричал:

— Ура Мазаю! Качать Ваську!

— Качать!

— Качать знатного литейщика!

Не успел Мазай опомниться, как десяток крепких рук схватили его и подбросили в воздух.

Мазаю было приятно такое чествование, он был не в силах скрыть радостную улыбку и не отбивался. Он принял «качание» как должное и даже вытянулся горизонтально, чтобы удобнее было его подбрасывать. Но для вида он уговаривал друзей: