Как и всякий русский человек, дедушка Кузьма любил баню. Он не уважал тех, кто, чуть поплескавшись, пофыркав в ладони, поскорее из бани вон. Сам дед мог, просидеть в бане полдня: то ложился на полок и «поддавал» пару так, что баня погружалась в сумерки, то начинал хлестать себя распаренным веником, да так усердствовал, что тело становилось пунцовым.

Ушел он мыться засветло, а вернулся, когда в избе уже горел огонь.

— Теперь иди ты, Гора, — предложила Анна Кузьминична и дала ему сверток. — Да не торопись, мойся сколько надо, никто не ждет.

Она хотела было сказать «да получше мойся», как говаривала раньше, провожая сына в баню, но язык не повернулся на такое, хотя Анна Кузьминична до сих пор еще считала его маленьким. Егор ушел.

Суровый и строгий дедушка Кузьма не любил лишних разговоров, но после бани становился веселым, даже пытался шутить и петь песни. На этот же раз такого преображения не произошло. Он молча вошел в избу, молча снял полушубок и молча внимательным взглядом из-под нависших бровей проводил Егора.

Последние два-три дня Анне Кузьминичне казалось, что дедушка вообще не в настроении. Но она убеждала себя, что это ей только кажется и он такой, как и всегда. Теперь же Анна ясно увидела, что старик чем-то взволнован или обеспокоен, хотя и молчит.

Анна Кузьминична начала печь блины, а дедушка Кузьма принялся чинить на своем полушубке разорванный рукав. Старик никому из домашних не доверял починку овчинной одежды, делал всегда это сам, и, нужно сказать, делал с большим искусством.

Сначала, казалось, старик весь отдался работе и не обращал внимания на Анну Кузьминичну, но потом взглянул на нее раз, другой и отложил иглу.

— Аннушка! — окликнул он дочь.

— Что, папаня?

— Ты ничего за Егором не замечаешь?

— За Егором? Нет. А что?

— Да… вроде бы Егор… глядит не так, как… ну, как надобно. И радости вроде как у него нету. Домой приехал, а ровно в гостях, места себе не находит.

Анна Кузьминична сняла готовый блин, налила на сковородку теста и повернулась к отцу:

— Отвык, видно, за два года. Обглядится еще.

Старик махнул рукой:

— Да нет, я не об этом.

Он чуть подался в ее сторону и вытянул руку, словно грозя кому-то пальцем:

— Примечаю я, Аннушка, в глазах у него словно туман какой-то. И задумчивость какая-то ни к делу, ни ко времени. Значит, душа у него вроде неспокойная. Ты потолковать с ним попытайся. Порасспроси. Да ты мать, лучше меня знаешь, что и как.

На лице Анны Кузьминичны появилась тревога.

— Да ну вас, папаня! И скажете такое! Давно не был парнишка, поотвык, и все тут.

— От дому поотвык? Не бывает такого.

— Ну, а с чего ему быть неспокойным?

— Вот и я о том же говорю.

— И слушать не хочу! Лучше и сердца моего не травите.

— Ты, Анна, не горячись. Я так, к слову пришлось, вот и сказал. А ты с ним все-таки поговори. Может, он хворает, да молчит. Всяко бывает.

— И с чего это вы, папаня, придумываете такое, с чего беду на дом кличете!

— Я беду кличу?! Да как у тебя язык поворачивается на такие слова! Опомнись малость!

— Я и так все понимаю: то говорите, что душа у него неспокойна, то болезнь ему прочите. А тут еще туман какой-то придумали… И к чему все это?

Старик безнадежно махнул рукой:

— Снова здорово! Завела. Ты ей брито, а она тебе — стрижено. Ты так говоришь, Анна, будто Егор для меня никто, совсем чужой. А знаешь, что не чужой…

В дверь постучали. Анна открыла. В избу вошел высокий пожилой мужчина в черном дубленом полушубке.

— Можно к вам? — спросил он.

— А, Костюков! Входи, входи, Лукьян Иваныч, гостем будешь, — сказала, слегка поклонившись, Анна Кузьминична.

Костюков стащил с головы заячий малахай.

— Здорово живете! — по-казачьи поздоровался он и протянул руку старику.

— Здорово, председатель! Здорово. Проходи. — Дедушка Кузьма пожал протянутую руку.

— Скорняжничаешь, Кузьма Петрович?

— Полушубком малость занялся. Тоже надо.

— Да еще как и надо! Март на исходе, а ночами морозы прижимают. Без полушубка не обойтись.

— Да, зима свое забирает.

Костюков обернулся к Анне Кузьминичне:

— Тебя, Анна Кузьминична, говорят, с гостем поздравить можно. Да и Кузьму Петровича тоже.

— Спасибо, спасибо тебе, Лукьян Иваныч! Приехал сынок. Совсем нежданно-негаданно… Садись, ужинать вместе будем. Егора поглядишь. Такой стал — и не признаешь. Скидай свою шкуру.

Костюков ежедневно с раннего утра и до поздней ночи был занят по колхозному хозяйству, но по субботам обычно приходил домой раньше. В этот день он тоже торопился домой. Зашел к Баклановым по пути на минуту, по делу. Но Анна Кузьминична так радушно приглашала к столу— Костюков понял, что ей хочется похвалиться сыном… Ну как не уважить такое желание! И он решил сделать Баклановым приятное — немного посидеть у них.