— Нет, тебе оставаться здесь никак не положено, — возразил Костюков. — А ты подумай, сколько на тебя денег затрачено, чтоб выучить. Кем ты там работаешь? По какой специальности?

— Я-то? Формовщик! И литейщик. Вы не знаете, что это за работа! Работа… прямо скажу — хорошая. Правда, дядя Лукьян, хорошая, но трудная. Труднее, скажу прямо, работы нет. Только я привык к ней. Привык и ничего не боюсь. Ничего! Никаких трудов. Меня за это сам директор знаешь как? За ручку здоровается. Вот. Даже в гости к себе звал. Приходи, говорит, Бакланов, ко мне на банкет. Ты, маманя, знаешь, что такое банкет, или не знаешь? Знаешь? А ну, скажи!

— Другое что, может, и не знаю, а насчет банкета — гулянка, значит, по-нашему.

— Правильно, маманя, знаешь, — сказал Егор и пристукнул ладонью по столу. — Правильно! Дядя Лукьян, я, значит, формовщик. У нас около вагранки почетная доска висит, я там первый, на первом месте. Вот. И никто за меня не сработает. Потому что всю смену работаю — как часы. Директор говорит: «Баклан, ты прямо герой труда».

— А ты, внучек, не хвастаешь?

— Не верите? Дедушка, неужто я буду хвастать! Да там в нашем училище все знают.

Анна Кузьминична решила переменить разговор:

— Ешь блинки, сыпок, а то остынут. На вот, бери… — Она подложила ему на тарелку свежих блинов.

— А я блинов уже не хочу. Я хочу работать в колхозе.

Костюков похлопал Егора по плечу:

— Эх ты, герой! Две рюмки выпил — и готов.

— Я готов? Дядя Лукьян, ты говоришь, что я готов? А я знаю… не готов. Хочешь, я чечетку выбью? Директор завсегда на банкете заставлял чечетку бить. Ребята на гребенках, а то на языке играют, а я пляшу.

Костюков улыбнулся:

— Говоришь, на языке играют? Что же там у вас за банкеты бывают? По крайней мере, гармонь нужно.

— Так гармонь… она бывает. Только не гармонь и не баян, а эта… фу ты, из головы вылетела… Ну, тоже как гармонь, только побольше… Забыл, как называют…

— Аккордеон, значит? — спросил Костюков.

— Правильно, аккордеон. Он тоже бывает. Потом — гитара. У нас Мазай хорошо на гитаре играет. У него отец моряк. Васька все больше и поет про моря.

Егор во весь голос затянул:

Он оборвал песню так же неожиданно, как это делал Мазай. Потом поднялся, вышел из-за стола и начал неуклюже выбивать чечетку, подпевая: «Чи-чи, чи-чи-чи».

Анна Кузьминична молча смотрела на пляску сына и чувствовала неловкость перед Костюковым. Ей казалось, что Егор зря начал петь и плясать, что он позволяет себе лишнее. Она даже хотела остановить его, но промолчала. Дед Кузьма, поняв, что Анна Кузьминична не решается сделать замечание сыну, прикрикнул:

— Егорка! Хватит, нечего ломаться!

— Пускай себе пляшет, — заступился Костюков, — беды от этого никому не будет.

— Веды-то не будет, а только всему свое время, всему свое место. Ты сейчас, Егор, не с товарищами, а со старшими. Понимать малость нужно, а то совсем как-то неловко получается, вроде неуважение старшим делаешь.

— А я… Что я? Я ничего, — опешил Егор.

Дедушка Кузьма поднялся из-за стола:

— Ну, я на конюшню схожу, к лошадям наведаюсь.

— Мне тоже надо идти, — сказал Костюков. — Дома-то ждут. Дней выходных у меня нет, только вечера выходные — по субботам. Ребятишки, наверно, все глаза проглядели.

— Вот вместе и пойдем.

Дедушка Кузьма начал одеваться.

— Спасибо за хлеб, за соль, — сказал Костюков, пожав руку дедушке Кузьме и Анне Кузьминичне.

Он подошел к Егору, посмотрел на него ласково, по-отцовски, и положил на плечо руку:

— Ты смотри не обижайся на деда. Старики — они народ сердитый, но правильный. Обижаться на них не след. Ты знаешь как делай? Весело на душе — веселись, плясать хочется — пляши, но чтоб была для этого причина. У тебя сейчас есть от чего веселым быть.

Костюкову удалось подбодрить парня, присмиревшего было после окрика деда, и Егор снова заговорил:

— Маманя, дядя Лукьян, я в моряки хочу. Если в колхоз не берете — матросом буду. На кораблях стану плавать. Вот увидите! Эх, все равно в моряки уйду!

Он схватил гармонь, взял несколько аккордов и запел:

Егор запел так задушевно, что дедушка Кузьма и Костюков, уже успевшие одеться, задержались, пока он не допел песню до конца.