работает, исчез в другой части дома, и я осталась наедине с мамой… ну, почти наедине.

– Сьюз, ты уверена, что все в порядке? – переспросила она. – Знаю, в твоей жизни все

переменилось, ты многим пожертвовала…

Я сняла кожаную куртку. Не помню, говорила ли я, но для января было жарковато.

Градусов двадцать, не меньше. Я чуть не поджарилась в машине.

– Все замечательно, мамуль, - заверила я ее. – Правда.

– Я имею в виду, просить тебя оставить бабушку, и Джину, и Нью-Йорк… Это

слишком с моей стороны, я это знаю. И понимаю, что тебе было… ну, непросто. Особенно с

тех пор, как умер папа.

12 Жаркое «море и суша» (англ. «surf and turf») – жаркое из креветок или омаров и стейк филе-миньон,

подаваемые как одно блюдо.

Маме нравится думать, что причина, по которой я не похожа на обычную девчонку, то

есть на нее в моем возрасте, – а она была членом группы поддержки, королевой выпускного

бала и предметом воздыхания толпы мальчишек, – в том, что я очень рано потеряла отца.

Она возлагает на его смерть вину за все: начиная с того, что у меня нет друзей, – за

исключением Джины, – и заканчивая тем, что я иногда чрезвычайно странно себя веду.

И, наверное, некоторые мои поступки в прошлом действительно выглядели немного

странновато для тех, кто не знал, почему я это делаю, или не мог видеть, для кого я это

делаю. Меня не раз заставали там, где мне нельзя было находиться. Несколько раз домой

меня доставляла полиция, выдвигая обвинения в незаконном проникновении на чужую

территорию, вандализме или взломе с проникновением.

Несмотря на то, что дело ни разу не дошло до суда, я провела долгие часы в кабинете

маминого психотерапевта, где мне объясняли, что моя привычка разговаривать с самой

собой совершенно нормальна, а вот склонность разговаривать с людьми, которых, кроме

меня, никто не видит, – все-таки нет.

То же самое касалось моей антипатии к зданиям, построенным более пяти лет назад.

А также количества времени, проведенного на кладбищах, в церквях, храмах, мечетях,

квартирах и домах (как правило, запертых) других людей и на территории школы во

внеурочное время.

Должно быть, сыновья Энди что-то случайно услышали по этому поводу, отсюда и

возникли все эти расспросы про банду. Но как я уже говорила, меня все же ни разу не сажали

за решетку.

А двухнедельное исключение из школы, имевшее место в восьмом классе, даже не

попало в мое личное дело.

Так что, возможно, все эти посиделки на моей кровати и разговоры о том, чтобы

«начать все с начала» и тому подобном, уже стали для мамы чем-то обыденным. Как-то

странно было слушать ее рассуждения, в то время как в нескольких шагах от нас сидел

наблюдающий за нами призрак. Ну и ладно, неважно. Мамочка, похоже, нуждалась в этой

беседе о том, как хорошо теперь все у меня сложится здесь, на Западном побережье.

И если это все, чего ей хочется, то я из кожи вон вылезу, чтобы этого добиться. Я еще

раньше решила для себя, что не буду совершать никаких действий, могущих повлечь за

собой арест, – в любом случае, начало было положено.

– Ну что, - сказала мама, когда разговор на тему «у тебя не появятся друзья, пока ты

сама не станешь вести себя более дружелюбно» был исчерпан. – Если тебе не нужна помощь

в распаковке вещей, я, наверное, пойду гляну, как там дела у Энди с обедом.

Мало того, что Энди мог построить буквально все на свете, он к тому же был

замечательным поваром, в отличие – увы! – от моей мамочки.

– Да, мам, - согласилась я, - иди погляди. Я только немножко осмотрюсь здесь и через

минуту спущусь вниз.

Мама кивнула и встала… но зря я подумала, что легко отделалась. Подойдя к двери,

она обернулась ко мне, глянула глазами, полными слез, и выпалила:

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Сьюзи. Это все, чего я хочу. Как думаешь,

ты сможешь быть счастлива здесь?

Я крепко обняла мамулю. Мы с ней почти одного роста, когда я в ботинках.