— Но ведь он вернется за тобой.

Джесс ощутила острую боль в сердце.

— Такая вероятность есть. Он давно мечтал обо мне. С тех самых пор как я вышла за Бенедикта.

— Неужели? — Эстер смахнула влагу со своих длинных ресниц. — Я нахожу это ужасно романтичным.

— Он для меня весь мир. Не могу даже сказать, что он сделал со мной… как изменил меня. Он знает меня так же хорошо, как знаю себя я сама. Он знает все мои тайны, страхи и надежды. Я ничего не могу и не пыталась скрыть от него. Он принимает все мои слабости и недостатки как средство, способное нас соединить.

— А как насчет его ошибок и слабостей?

Джесс сочла вопрос Эстер очень прямолинейным.

— Да, у него их множество, как известно всем, и ему было очень трудно рассказать мне о них.

— Трудно? Почему же?

— Он хотел с самого начала открыть мне все, что могло бы отвратить меня от него сразу или потом, хотел сделать это до того, как наша привязанность друг к другу возрастет, и возможность разрыва станет слишком болезненной. И вот, как оказалось, все его усилия пошли прахом.

Лицо Эстер приобрело задумчивое выражение.

— Никогда бы не подумала, что Алистер Колфилд может испытывать подобные чувства…

— Возможно, он возмужал, повзрослел, — печально улыбнулась Джессика. — Обстоятельства его юности были гораздо тяжелее, чем можно было себе представить. Его зрелость пришла к нему ценой цинизма и тяжких страданий. И потому он кажется много старше своих лет.

— И что ты станешь делать теперь?

— Постараюсь сосредоточиться на тебе и сделать тебя бодрой и здоровой. Снова вести светскую жизнь. И покончить с трауром.

— Верно, — согласилась Эстер.

Джессика посмотрела на вино на столе, сжимая руку, чтобы не уступить искушению. Как и унынию. У нее не было права просить Алистера победить своих демонов в то время, как она сама все еще страдала от гнета собственных.

— Нам надо съесть сытный завтрак, чтобы выдержать утомительный поход по магазинам, который я собираюсь совершить сегодня.

Эстер поднялась на ноги, являя собой образ изящного и грациозного призрака.

— Я думаю, тебе очень подойдет платье цвета ягод.

— Красное. И золотое.

— Удивительно, — сказала Эстер. — У отца бы случился апоплексический удар.

Джесс чуть не рассмеялась, представив себе это, но Эстер тяжело задышала и упала к ее ногам. Джессика едва успела подхватить свою бесчувственную сестру, прежде чем она ударилась о пол.

— Она морит себя голодом и скоро уморит до смерти, — сказал доктор Лайонз. Его бледно-голубые глаза за стеклами очков казались мрачными. — Она слишком худенькая даже для ничем не обремененной женщины, а уж если леди в интересном положении, то оставаться такой просто опасно.

— С момента моего приезда она стала есть больше, но я вернулась всего пару дней назад.

Желудок Джессики свело судорогой от страха и беспокойств за сестру. Где, черт возьми, Регмонт? Она должна была повидать его. Почти все три дня, что она жила в его доме, она с ним не встречалась — каждый раз случалось так: он или уже ушел, или еще не вернулся.

— Недостаточно давно. — Доктор положил руки на свои тощие бедра. При всех своих опасениях за здоровье Эстер он и сам казался необычайно худым. — Она немедленно должна заняться своим здоровьем: подолгу отдыхать в постели и есть несколько раз в день понемногу. И в своем деликатном состоянии она не должна испытывать волнений, потому что сердце ее ослабело от истощения.

— Не понимаю. В чем причина ее болезни? Ее здоровье ухудшается уже много месяцев подряд.

— Мне за это время редко представлялась возможность основательно обследовать леди Регмонт. Она очень сдержанная. Я склонен даже считать, что слишком скрытная и молчаливая. К тому же, как я заметил, склонна к меланхолии. Ее скверное настроение сказывается на физическом здоровье в гораздо большей степени, чем мы думаем.

Нижняя губа Джессики задрожала, она с трудом подавила слезы, готовые пролиться потоком, и кивнула.

Жизнь. Такая хрупкая. Такая бесценная. И такая короткая.

Доктор принял оплату своих услуг и удалился.

Джесс вошла в спальню сестры и присела на край ее кровати. Она всматривалась в лицо Эстер, испуганная болезненной бледностью ее некогда сиявшей здоровьем кожи.

Эстер посмотрела на нее со слабой улыбкой:

— Ты кажешься такой серьезной. Все не так мрачно. Я просто устала, и по утрам меня мучила сильная тошнота, но теперь она прошла.

— Послушай меня, — сказала Джесс, голос у нее был тихий и сердитый, — я уже превысила предел бдения возле постели умирающих.