Наконец я погрузился в глубокий сон. Но спать мне пришлось совсем недолго, всего несколько часов, потому что во сне мне явился царевич Астерион. Он еще не успел заговорить, а я уже понял, что он хочет предупредить меня о чем-то. Мне снилось, что мы с царевичем стоим в темной большой комнате, даже зале, продуваемой холодным ветром, врывающимся в открытые окна и двери. Я чувствовал, даже знал, что он собирается сказать нечто настолько ужасное, что проснулся весь в поту, задыхаясь, прежде чем успел услышать его слова. Юная служанка, делившая со мной ложе, испугалась и поспешно покинула комнату, и больше я ее не видел.

На другое утро я простился с царем и царицей при радостном гуле колоколов. Я помахал рукой Данни, последний раз посмотрев в ее волшебные зеленые глаза и на стройную фигурку. Я сел в свою лодочку и поплыл, почти оглохнув от восхвалений и пожеланий доброго пути. Я сгорал от нетерпения вернуться домой и повидаться с женой и сыном.

Теперь я отложу стило, чтобы собраться с духом для того, чтобы рассказать, что было дальше.

Я уже понимал, что для некоторых дел даже силы Геракла может оказаться недостаточно.

Следующая часть моего путешествия прошла без приключений. Немного дней минуло с тех пор, как я покинул царство Адмета, и вот я уже был в родных краях. Скорость «Небесной ладьи» позволила мне пересечь большую часть известного мира за какие-то часы вместо недель и месяцев.

Приблизившись к родным краям, я оставил лодку на том же месте, где в прошлый раз, и легким шагом направился домой.

Когда я уже был почти в виду стен Кадмеи, с трудом бредя по узкой дороге, я увидел впереди одинокую фигуру, черную на фоне закатного неба. Человек стоял неподвижно и ждал меня. Издалека еще я узнал копну курчавых черных волос и оттопыренные уши. Это был Энкид. Но он не бросился мне навстречу, так что какие бы вести он ни нес мне, они не были добрыми. У меня сердце сжалось, когда я подошел поближе и увидел лицо моего племянника и рубище, которое он согласно обычаю надел в знак скорби.

– Энкид, ты один? – сказал я, подойдя к нему.

– Остальные слишком боялись, – тихо ответил он. Его руки бессильно висели, и он отводил взгляд.

– Чего боялись? – спросил я. Хотя сейчас, глядя в прошлое, я думаю, что уже понял, в чем дело.

Мой племянник прибавил в весе со дня нашей последней встречи и даже немного подрос, но рубище скорбящего все равно болталось на нем мешком. Лицо его было настолько бледно, что был он похож скорее на больного, а не на удачно женившегося молодого человека.

Его голос тоже звучал неестественно.

– Геракл, во сне мне явился царевич Астерион и сказал, что ты возвращаешься. Он велел, чтобы я тебя встретил.

Повисло долгое страшное молчание. Затем Энкид все же сумел выговорить нужные слова, и я услышал, что мои жена и ребенок были жестоко убиты. И погибли они не от человеческой руки.

Мне показалось, что душа почти покинула мое тело от этой вести. Помню, что потом я видел все как бы со стороны. Я видел себя, беспомощно сидевшего на дороге в пыли, а надо мной склонился Энкид, стараясь избегать ответов на те ужасные вопросы, что роились у меня в голове. Словно безумный, я требовал подробностей.

Он рассказал мне, что тела моей жены и ребенка были погребены с почти царскими почестями. Эврисфей сам об этом позаботился. Трагедия очень опечалила его, и он передавал мне, что надеется вскоре сам, лично выразить мне свои соболезнования.

Энкиду пришлось помочь мне встать на ноги. Он со своей молодой женой отвели меня в свой большой дом, где мной занялись сначала слуги, потом лекарь.

Потом в течение многих дней я боролся с припадками бессмысленной ярости, когда ломал все вокруг – хорошо, что люди под руку не попадались. Но постепенно эти припадки прошли, и люди поняли, что теперь ко мне можно подходить без опасений.

Из того, что мне рассказали о том ужасе, который предшествовал моему возвращению домой, я понял, что Танат уничтожил мою семью в отместку за свое унизительное поражение.

Никто из других кадмейцев не пострадал. Никто не попытался защитить Мегану, да и как они могли это сделать? Я даже и не гневался на них. Еще не пришло время моего настоящего гнева. Я не видел царя и даже забыл и его самого, и его бронзовый саркофаг.

Какая жестокая ирония была в том, что он ждал опасности от меня и моего сына, когда он вырастет. От того, чего никогда не будет.

Шли недели. День за днем одиноко сидел я в своей комнате в доме племянника, иногда выходил на террасу, в то время как все, почти все боялись подойти ко мне. Однажды пришел Амфитрион и издалека пробормотал слова сочувствия.

Похоже, еще до моего возвращения Кадмеи достигли слухи о подвиге, который мне довелось совершить при дворе Адмета. Люди избегали меня и разговаривали обо мне шепотом, словно о каком-то богохульнике, повздорившем с могучим божеством.

Однажды – но я почти уверен, что это было только во сне, – сам Аполлон пришел утешить меня. Когда же я погрозил ему кулаком, он исчез, но наверняка это был просто сон.