– Да, написал.

– Как называется?

– "Хивинская революция".

– Что за идиотское название? Разве у нас в каждом городе была своя отдельная революция?

– Это иносказание, художественный образ.

– По моим сведениям, вы начали репетиции. Кто вам разрешил делать это?

– Пьесу репетирует кружок любителей.

– Любителей? А почему в него входят профессиональные актёры, не уехавшие с Таджи-заде?

– Актёры не хотят терять квалификацию.

– Так вот, репетировать в помещении театра я вам запрещаю. Если вы любители, найдите себе другое место, в частном доме.

...Поиски рукописей Расула Мирзабоши не давали положительных результатов. Хамза даже приуныл. Он ехал в Хорезм в радужном настроении, надеясь быстро записать с помощью "макомов" многие свои мелодии, которые тоже были сложены на основе народных напевов. Это было бы то самое "своё", пробуждения и осуществления которого он так долго ждал. Звуки все ещё жили в нём, "флейта-позвоночник" хоть изредка, но всё-таки продолжала ещё звучать, рождала новую музыку... Но вообще-то происходило что-то непонятное. Иногда не хотелось даже лишний раз повторить новую мелодию на тамбуре. Вся энергия души уходила на сопротивление какой-то незримой и вроде бы несуществующей, но липкой, вязкой силе. Пожалуй, впервые в жизни ощущал себя Хамза в таком состоянии. Ему как будто бы ничто конкретно не угрожало, но он постоянно чувствовал вокруг что-то чужеродное, враждебное, ввергавшее в какое-то бессилие, безразличие...

Турецкая педагогическая "общественность" устроила нечто вроде военного парада старшеклассников. Это уже было похоже на открытый вызов властям. По центральной площади маршировали колонны подростков, предводительствуемые преподавателями-офицерами, на импровизированной трибуне стоял Шавкат, воинственно надвинувший на самые глаза огромную каракулевую папаху, а вокруг него толпилось несколько десятков улыбающихся пленных турецких офицеров. И было совсем непонятно, что же тут происходит? Физкультурное мероприятие или учебные занятия по захвату власти в городе?

Через неделю Абдурахмана Шавката арестовали.

Пленных турецких офицеров под усиленным конвоем вывезли из города.

А накануне ареста Шавката утром к Хамзе пришли Мадрахим и Харратов и сообщили, что они наконец узнали, где находятся рукописи Расула Мирзабоши: год назад из главного книжного хранилища Хорезма их забрал к себе народный комиссар просвещения.

Хамза ринулся в кабинет ещё находившегося на свободе Шавката. Нарком в своей любимой каракулевой папахе восседал за письменным столом под портретом Карла Маркса.

– Где "макомы"?
– прямо с порога закричал Хамза.

– Какие ещё "макомы"?
– недовольно поднял голову нарком.

– Рукописные ноты композитора Расула Мирзабоши!

– Ну, у меня...

– Какое вы имели право брать их из хранилища?!

– А вы кто - ревизор? Я вам должен давать отчёт?

– Это народное достояние!

– Знаю без вас.

– Они должны находиться в государственном архиве!

– Оттуда их могут навсегда изъять такие пылкие любители, как вы. А у меня будут целее.

– Их надо изучать! А вы прячете их от людей!

– Когда надо будет, тогда и изучат.

– Сейчас надо!

– Кому?

– Мне...

– А кто вы такой, чтобы изучать ещё и ноты? Ваше дело - пьесы... Вот и пишите их себе на здоровье.

Странное дело, тогда ещё Хамза испытывал как бы некую робость, смущение недоучившегося студента перед этим "полутурецким" профессором. Шавкат был откровенно груб с ним, хамил ему, а Хамза всё ещё не мог перешагнуть через какой-то порог.

Следствие не нашло в действиях народного комиссара состава преступления. Его выпустили из тюрьмы.

Между Хамзой и Шавкатом началась почти смертельная схватка.

Нарком посылал своего заведующего отделом искусств в многомесячные командировки в пустыни Каракалпакии. Хамза не сдавался. Он приезжал похудевший, осунувшийся и с первых же минут после возвращения начинал выбивать дух из "любимого" наркома на всех собраниях, совещаниях, конференциях.

Шавкат отвечал тем же. Он подвергал Хамзу изощрённейшим административным пыткам - объявлял выговоры, позорил в приказах, подал даже однажды в суд за нарушение правил делопроизводства.

Шавкату удалось настроить против Хамзы нескольких руководящих работников правительства Хорезмской республики.

Хамзу несколько раз вызывали в самые высокие инстанции, выражали недоверие, подвергали унизительным расспросам, вмешивались в личную жизнь.

Когда в театре Хивы была подготовлена постановка его новой пьесы, спектакль отменили почти накануне премьеры. Хамзу охватило отчаяние.

Однажды, придя домой, он заметил, что кто-то рылся в его бумагах. Пропали некоторые записи. Это было уже слишком.